Исповедь под звездами

Вечерняя тишина в этом месте кажется слишком спокойной. И вновь я стою на кладбище и разглядываю каменное надгробье, на котором четкими буквами выведено лишь одно имя «Байхэн». И вроде бы в густой пелене воспоминаний проглядываются лисьи ушки и длинные локоны светлых волос. Но больше я не могу вспомнить ничего. Ни то, какой она была при жизни, ни то, что я о ней думаю. Проклятие безжалостно пожирает все воспоминания, взамен на бессмертную жизнь, в которой я толком-то и не нуждаюсь. Я оболочка человека без особого предназначения, оболочка, утратившая полностью какое-либо желание к жизни, оболочка, которой не место в этом мире. У меня нет ничего, что было бы дорого моему сердцу, ничего, что заставило бы меня жить. Осталась лишь всепоглощающая злость и желание отомстить. Лишь тогда, в те моменты, когда я начинаю убивать, глаза загораются опасным красным светом, и я чувствую хотя бы какую-то цель в жизни — отомстить, убить, разорвать в клочья, а может быть, если повезет, и умереть самому. Таково предназначение клинка — убивать, разрушая себя. Сейчас, на кладбище, я не чувствую эту ярость, которая течет по моим венам как кровь, наполняя собой каждую клетку тела. Сейчас я ощущаю лишь спокойствие и пустоту в душе. Иногда мне кажется, что из моего сердца забрали что-то невероятно важное… Что-то, что я сейчас не могу вспомнить и теперь ощущаю лишь глухую пустоту. И как только я ухватываюсь за какой-то кончик этих воспоминаний и пытаюсь вытащить их обратно, они сразу же ускользают снова и снова, из раза в раз. И я гоняюсь за ними вновь, пока знакомые образы лишь на секунду вспыхивают в голове и так же быстро исчезают, пока все те немногочисленные фразы, которые случайным образом удалось вырвать из пустоты не въедаются в мозг от такого большого количества повторения их про себя и отчаянных попыток вспомнить что либо еще. И так каждый раз. Когда я что-либо вспоминаю, меня охватывает всепоглощающая агония, и я не могу себя контролировать. Мара отчаянно захватывает мое сознание и не дает мне никакой надежды на то, что когда-нибудь я смогу жить как все, а не существовать. Самые сильнейшие негативные эмоции у меня вызывает Цзинлю и Дань Хэн. От них мара воет в моей голове нечеловеческим голосом, и я снова, как вживую, вспоминаю то, как меня убивали снова и снова, и снова, и снова! И каждый раз ярость заполняет все мое тело, а мара внутри меня будто бы кричит «Слабак! Слабак! Слабак! Ничтожество! Ты позволил всем им обращаться с собою вот так!». И все это крутится в голове в бесконечной сансаре, пока я окончательно не потеряю рассудок. Пока все, абсолютно все, что я держал в себе, все, что я пытался выстроить так долго не рушится и не разбивается на осколки, как тончайшее стекло. Ярость, агония, злость — они пылают ярким огнем, который разжигается все сильнее и сильнее, а шепот мары в моей голове подливает в этот костер бензина, и он пылает все ярче и ярче внутри меня. В такие моменты меня заполняет желание мстить, убивать, убивать и убивать. И я ничего не могу с этим поделать. Я не могу себя контролировать, и это все выливается на всех окружающих меня людей. Я теряю рассудок! Я не вижу лиц, я не слышу голосов, я не понимаю ничего, лишь это всепоглощающее желание убить, отомстить, куда-то деть всю эту агрессию. Иногда, сам того не замечая, я кричу от переизбытка всех этих чувств. Они наполняют меня сверху донизу, и им уже некуда идти, но эта ярость… Ее все больше и больше! Обычно… После таких моментов, я могу сидеть в одиночестве и пялиться в стену несколько часов. В голове пусто… И порой я не осознаю, что творил… А иногда я могу очнуться лишь тогда, когда перед моими глазами лежит целая гора трупов. Мои руки по локоть в крови и выше. И я не знаю, чья эта кровь: их, или же моя собственная? Все раны сразу же мерзко затянулись, и уже не отличить новые шрамы среди тысячи старых белых полос. И я не чувствую жалости ни к кому из тех, кто лежит у моих ног, лишь бездыханными остывшими телами. Я лишь желаю быть ими. Быть на их месте. Чтобы мое отвратительное сердце наконец уже перестало биться! Чтобы мой мозг наконец уже перестал функционировать и… Чтобы мое тело гнило в земле, там ему и место. Только тогда я освобожусь от оков мары и смогу наконец отпустить себя… Отпустить свою жизнь и больше не чувствовать ничего. Лишь умиротворение и спокойствие. Честно признаться, когда я в полном одиночестве, наедине с собой и своими мыслями… Иногда по моей щеке скатывается холодная слеза. Слеза монстра и убийцы. Но клинки не умеют плакать… У клинков нет чувств… Клинки… они ничего не чувствуют. Они лишь затупляются со временем или ломаются пополам с громким звоном. А может быть этот звон и есть плач клинка? Я не один раз пытался убить себя… Я даже не помню, сколько раз я пытался себя убить за все это время… Не помню, как часто я перерезал себе вены, не помню сколько раз я протыкал свою грудь своим же мечем. Но все это тщетно. Все! Каждый из этих порезов затягивался вновь и вновь! Я клинок, который не могут сломать уже очень много лет. И каждый день я пытаюсь сломать сам себя. Я уже почти не чувствую боли от ран, порезов и всего прочего. Я лишь бессмертный клинок с неограниченными возможностями, и пока все желают стать таким же, стать бессмертным, я желаю лишь одного — умереть. Но это желание для меня вовеки неисполнимо. И каждый день я желаю себе лишь одного — уже наконец умереть. Я хочу, чтобы моя жизнь оборвалась к чертям! Мне ни к чему эта жизнь! Отдайте ее тем, кому она нужна. И я не понимаю лишь одного: почему умирают те, кто искренне хотят жить. Те, у кого есть цель в жизни, дом, семья… А я все никак не могу умереть! Моя душа мечется по всей вселенной в поиске чего-то, что я мог бы назвать домом. В поисках своего места в этом мире. Но похоже его нет. Мое место в мире — кладбище. Но даже это место в мире я не могу занять! Но вот отчаяние: во время миссии на Лофу, при виде старых товарищей, мое сердце на секунду остановилось и вдруг забилось немного чаще. Что это такое? Клинок смотрит на генерала, а где-то на подсознательном уровне, прям как рефлекс, по груди разливается тепло… Это… Может это и есть тот недостающий осколок в моей душе? Я долго думал после этого. Я пытался вспомнить! Но воспоминания все так же ускользали из моих пальцев. Как бабочки улетали от каждого моего движения в их сторону. Но я не мог упустить это незнакомое, но такое приятное чувство! Я не мог забыть его! И я снова много думал и злился, а мара снова окутывала мое сознание в очередном приступе агонии. Кафка очень волновалась за меня. С того самого момента, как только эта женщина меня нашла, она единственная держит мою мару в узде. Она единственная, кому я могу выразить полную благодарность. И сейчас, когда охотники за стелларонами покинули лофу, я остался еще немного побыть здесь. Кафка волновалась. За меня. За хрупкие остатки моего здравого сознания. И сейчас я, как полнейший идиот, стою на этом кладбище и кручу в руках кроваво-алый ликорис, полностью погружаясь в свои мысли, лишь бы только не думать о том, что будет дальше. Позади меня слышатся тихие неторопливые шаги, но я не оборачиваюсь и упорно стараюсь игнорировать их. Шаги останавливаются чуть-чуть поодаль меня, и пришедший молчит несколько секунд, видимо, в надежде, что я сам обращу на него внимание и начну разговор первым. Но я такой идиот, что даже не знаю, с чего начать. Я не силен в видении бесед и, вообще, привык когда мне говорят, а я молча стою и киваю. Но тут ситуация другая, и говорить нужно было уже мне. Но он, видимо, решил, что я не заметил его прихода и, слава всем Эонам, заговорил первым. — Блэйд. — тихий и спокойный голос едва касается ушных раковин, точно подтверждая присутствие этого человека, и мое сердце снова на мгновение останавливается и бьется еще сильнее. — Ты хотел меня видеть. Меня охватывают странные чувства, и все они смешиваются в какую-то непонятную кашу в голове. Густую и тягучую, такую, что я не могу сказать ни единого слова. И где-то на подкорке сознания снова слышен шепот мары… Слишком. Слишком. Слишком много чувств. И я хочу вышвырнуть эти чувства куда подальше и произнести хотя бы одно слово. А в голове снова едкий шепот мары. И с каждой секундой он все громче! Мне нельзя, чтобы мара снова взяла контроль надо мной! Я не хочу драться с Цзин Юанем, а тем более, убивать его! И тут меня из собственных мыслей выдергивает чужая рука на моем плече. Он выходит из-за моей спины и смотрит мне в глаза. А я часто дышу и опускаю свой взгляд на сухую кладбищенскую землю. От его руки на моем плече разливается тепло и успокоение. Это прикосновение кажется таким до боли знакомым, но одновременно таким неизвестным. Я поднимаю взгляд, и мои глаза утопают в расплавленном золоте обеспокоенных чужих очей. — С тобой все нормально? — Цзин Юань выглядит слишком обеспокоенным по поводу моего состояния. Или я что-то упустил… или меня снова выкинуло из собственного сознания. — Да. Это просто мара. Я… не могу это контролировать, — мой голос звучит вслух слишком непривычно и почти что оглушает меня, и я снова как идиот стою и не знаю, что мне сказать. Я тру рукой лоб и веки и пытаюсь заставить свой атрофированный мозг подумать хоть немного. — Просто постарайся оставаться спокойным, пожалуйста, — Цзин Юань солнечно улыбается мне, а мой голос в голове кричит лишь одно: «Да как я вообще могу быть спокоен сейчас!». А его рука начинает нежно поглаживать мое плече как бы невзначай. Но еще большим шоком был тот факт, что от его прикосновений шепот мары и вправду затихал. Но от такого теплого отношения внутри что-то щемило, сердце разрывалось на части, а я не понимал лишь одной вещи: чем я заслужил такое отношение? Чем? Я вздыхаю и осматриваюсь вокруг. Уже успело потемнеть, и на небе виднелась россыпь ярких звезд. — Итак, зачем ты меня сюда позвал? Нет, я не настаиваю на чем-то, но все-таки, с какой-то целью ты же меня позвал сюда, — Юань склоняет голову набок и снова мягко улыбается, а у меня от одной этой улыбки сносит крышу. — Я хотел бы узнать кое-что о своем прошлом, — и снова я беру себя в руки, на моем лице появляется некая уверенность и отстраненность. Снова я прячу свое лицо за тысячами масок так далеко, что даже я не смогу узнать свои настоящие чувства. — Блэйд, — как-то жалостливо вздыхает генерал. — Было бы намного лучше, если бы ты все забыл и не тревожил этим свою душу. От таких слов во рту появляется отвратительный привкус горечи, и я едва ли сдерживаюсь, чтобы не схватить его за воротник и не закричать на него. Я не могу просто выкинуть это из головы! И это очень даже не «проще»! Мое существование и так само по себе отвратительно! Бесконечные скитания и загадки в собственном разуме! Мара, потеря контроля, приступы агрессии! — Нет, — я едва ли не начинаю шипеть нечеловеческим голосом и поднимаю на Цзин Юаня свои горящие алые глаза. — Это не лучше для меня! — Просто… Тебе еще не поздно начать новую жизнь, с чистого листа, как новый человек, — почти что шепчет Юань. — К тому же воспоминания о прошлом могут снова пробудить мару… И я снова чувствую как во мне загорается этот огонь. Все мысли смешиваются в кучу. — Я пытался начать с чистого листа! — почти что криком, слова сами вырываются на свободу. — Я пытался найти себе дом, но мне нет места нигде! Ни в едином клочке вселенной! Мое место на кладбище под землей! Но даже туда я попасть не могу! Я пытался убить себя! Но все равно это бесполезно! И только здесь, на Лофу, при встрече с тобой я почувствовал, что же такое спокойствие. Лишь жалкая секунда покоя! Эти ощущения откликаются во мне прямиком из прошлого, но я не могу вспомнить ровным счетом ничего! Я сам по себе лишь бессмысленная пустая оболочка человека! Я выдохнул, лишь сейчас осознавая, что я только что наговорил. И, прикрыв глаза рукой, я снова ощущаю нарастающее волнение. Оно захлестывает меня мощными волнами, и я ничего не могу поделать. Это чувство гложет меня все сильнее и сильнее. Я чуть ли не на грани истерики от всего этого. И… Я так устал. Внезапно меня захлестывает ощущение тепла… Я открываю глаза и моему взгляду открывается невероятно приятная картина: Юань крепко прижимает меня к себе и гладит руками по спине. В этот момент мой мир едва ли не схлопнулся, но все же я расслабился в его объятиях и уткнутся в его плече. Когда мне еще представится такой случай? И пусть я буду слабаком, монстром и ничтожеством. Но сейчас в уголках глаз скопились слезинки, которые так и рвутся на свободу. Все эмоции, которые были заперты во мне… Они… Они полились из меня бурной горной рекой… Мои слезы смешались с рваным дыханием, почти что переходящим во всхлипы. Возможно потом мне будет очень стыдно за это. Но сейчас эту мысль полностью затмевают нахлынувшие на меня эмоции. — Мне больно представить, сколько настрадался мой Инсин, — Юань шепчет где-то возле моего уха. — Но мне даже в голову не приходит то, как сильно страдаешь ты, Блэйд. В моей голове появляется множество вопросов, ответы на которые мне хотелось бы получить поскорее, но пока я не могу совладать со своими эмоциями. Не выйдет произнести и слова. — Хорошо. Если ты хочешь знать, то я расскажу. Это твое прошлое, и не мне решать, что с ним делать, — Цзин Юань почти что рефлекторно наматывает локон моих волос на палец. — В прошлом тебя звали Инсин. Ты был добрейшей души человек… Такой счастливый… И ты светился ярче, чем солнце. Ты был отличным кузнецом, и может быть, ты видел, но я до сих пор сражаюсь глефой. Твоей глефой. Я не могу с ней расстаться, уж слишком она идеальна и дорога мне. А что насчет наших взаимоотношений… Я скажу тебе, что мы были очень близки. Очень близки. И, возможно, я даже понимаю, почему тебя, даже после всего того, что произошло, все еще тянет ко мне. Мои глаза широко распахиваются, и я снова прячу лицо в чужом плече, которое ощущается как что-то родное… Как что-то, от чего веет приятным теплом. И, кажется, впервые за долгое время, я чувствую, что я не одинок. И, наверное, впервые мне так хочется просто довериться ему. И уже так все равно на все: на собственные внутренние нравоучения, на то, что он обо мне думает, на то, что делать дальше. Все равно на свою судьбу и жизнь. Я все еще пытаюсь прикинуть на себя личность «Инсина», но она кажется слишком чужой и отдаленной от меня. Я все еще не смог понять, как я мог быть таким, и почему… Хотя… я понимаю почему такой солнечный человек в одно мгновение стал таким как я. Даже самое яркое солнце когда-нибудь угасает, остывает, больше не в силах гореть. Наверное, такое ощущается, когда в солнце скапливается слишком много тьмы, так что та попросту поглощает весь свет. И остается только холодное солнце. Тусклое солнце. Черное солнце. Или «солнцем» это уже назвать нельзя, когда оно освещает лишь тьмой. Поглощает своей тьмой. — Что ты теперь будешь делать с этой информацией? — теплые ладони Цзин Юаня продолжают поглаживать мою спину так трепетно и ненавязчиво, и он немного взволнованно добавляет. — Как себя чувствуешь, мара не обостряется? — Я не знаю, — я говорил чистейшую правду. Я полностью потерялся. Я не мог найти ни единой жизненной дороги, в этой кромешной тьме моего рассудка не рассмотреть ровным счетом ничего. Зато моя душа сейчас расцветает кроваво-красными ликорисами. И каждый лепесток этого прекрасного цветка раскрывается все ярче и ярче от его теплых объятий и такого отношения. — Нет, моя мара пока затихла. Я не чувствую ее. — Вот и славно, Блэйди! — Юань на мгновение задумывается и кажется, решает, задавать ли следующий вопрос, или нет. — Не мог бы ты немного поделиться тем, что у тебя на душе? Не пойми меня неправильно, это не для каких-либо целей. Просто мне хотелось бы послушать тебя и… помочь. Я чуть не разрыдался как маленький ребенок. Никто… Никогда не предлагал мне такого. Я не до конца даже понимаю, что он хочет. Извлечь из меня выгоду? Но какую… Вычислить слабости? И как он потом их будет использовать? Но как будто бы сердце подсказывало, что дело совсем не в этом… Как будто он искренне интересуется мною? Я не верил своим мыслям и его речам… Настолько они были непривычными. — Что ты хочешь знать? — едва лишь удалось мне выплюнуть эти слова. Мои ноги уже полностью онемели от такого неподвижного положения, но мне совсем не хотелось отходить от генерала и отстраняться от его плеча. Не хотелось покидать его объятий, не хотелось раздраженно вздохнуть и уйти, как от других. — Начнем с простого, — на мгновение замолкает Юань, и его тихий приятный голос раздается возле моего уха. — Почему ты так хочешь умереть? И как в таком огромном мире ты не находишь себе места? До боли просто но одновременно неподъемно сложно. Где то в душе отчаянный огонек сомнения кричал мне всякие гадости и велел мне не быть «размазней». А цветы ликорисов в моей душе шептали мне: «Доверься хотя бы одному человеку в этой жизни. Тебе уже нечего терять». Терять было нечего, но моя израненная душа, истекающая кровью от незаживающих ран, расцвела только сейчас. Только сейчас она почувствовала то, в поисках чего она скиталась всю жизнь. И даже шепот мары затих перед ним. Остался где-то совсем далеко и даже не подавал своего голоса. — Я даже не чувствую себя полноценным человеком… Я чувствую, что в моем сердце чего-то не хватает, и я не могу это найти, как бы не старался. Я ищу в себе все глубже, и приступы мары снова сводят счет к нулю. Я не могу ужиться ни с кем, не причинив ему боль. За исключением — охотники за стелларонами, но у каждого из них есть свои цели, и им уж точно не до меня. Притупить мою мару может только Кафка. И только она полностью не боится меня. Для остальных же я чудовище воплоти! Что впрочем-то и является правдой. От человека у меня мало чего осталось. Я мог бы познакомиться с кем-нибудь и забыть о всем своем прошлом, но я все упорно не находил никого, к кому я мог бы почувствовать что-то хоть немного приближенное к симпатии. И даже если и так… Я могу убить этого человека после первого же приступа мары… А ее шепот постоянно забирает контроль надо мною. И я снова чувствую это желание мстить и убивать. Желание, чтобы все страдали, чтобы кровь лилась рекой, пока не успокоится моя агония. Но я ничего не могу с собою сделать. Я наконец затихаю, пытаясь осознать, насколько сильно я сейчас доверился этому человеку… И что я вообще только что сделал. Это была, наверное, самая длинная речь за всю жизнь. Но Юань внимательно слушал… даже ни разу не перебив меня. Он слушал, поглаживал мое плече и нежно прижимал меня к своему телу. Он смотрел куда-то на звезды, и переваривал все, что я только что ему наговорил. — Понимаю. Мара не дает тебе спокойной жизни, а сама жизнь тебе уже кажется бессмысленной, — Цзин Юань тихо вздыхает и перемещает руку чуть выше и гладит мою шею. — Обречен на вечные страдания и одиночество. Но что, если это все-таки не так? Ты взял себе имя Блэйд и называешь себя клинком. Но вправду ли у тебя нет чувств? Вправду ли ты бесчувственная сталь? Злость и ненависть — это тоже эмоции. Хоть и негативные, но такие же, присущие каждому человека. Ты проявляешь их, но отказываешься от других эмоций, почему то считая их проявлением слабости. И это не значит, что тебе нужно стать старой версией себя. Нет. Ни в коем случае. Ты можешь быть таким же холодным и отстраненным, при этом не запрещая себе выражать чувства и доверять близким. Я не стал отвечать на это. Я даже не смог бы ничего ответить. Юань говорил на каком то другом языке, совсем незнакомом мне. Или на другой стороне моего родного языка. Его слова казались такими простыми, но такими непостижимыми для меня, но они были абсолютной правдой. Все, что он говорил мне… По какой-то неведомой причине мне хотелось его послушать, попробовать что-то новое, последовать его советам. Дать себе хоть какую-то надежду. Я всегда ненавидел эту надежду, она всегда подводила и лишь разочаровывала, но сейчас хотелось дать ей последний шанс. Последний шанс исправить все. Исправить все свои ошибки. Загладить вину передо мною. Я поднял голову, чтобы увидеть лицо генерала именно сейчас. Он был расслаблен, и, казалось, будто он говорил мне совершенно очевидные для него вещи. Слегка прохладный и освежающий ветер обдувал мою спину и переплетался с теплыми руками Цзин Юаня. А яркая луна освещала мне мягкую улыбку генерала. И мне было просто лень поднимать свой взгляд выше. Я лишь глупо пялился на его губы и острый подбородок. А он позволял мне глупо пялиться на него, ничего не отвечать на его вопросы, и прижиматься к нему всем телом. С ним все было по-другому, ощущалось иначе, чем с другими. — Блэйд, мне уже пора возвращаться, — с некой досадой в голосе шепчет генерал, а для меня это казалось еще досаднее. Я прижался к нему немного сильнее, чтобы запомнить эти ощущения, чтобы они ни за что не вылетели из моей памяти. И я провел носом по открытому участку его шеи, чтобы навсегда запомнить его мягкий аромат гиацинтов и чего-то теплого, родного. Я зажмурился на пару секунд и отстранился, позволяя ему идти. А он все так же стоял на месте и смотрел на меня так, как будто он хочет сказать что-то еще. Для меня это было даже лучше. Постоять с ним на пару минут дольше, даже если в полном молчании. Даже молчание с ним выдавалось теплым и комфортным. А может это так только для меня. Цзин Юань вроде бы уже собрался уходить и развернулся ко мне спиной, но после одного шага он остановился и потер рукой лоб. Как будто он что-то не договорил… Что-то невероятно важное. Я прожигаю своим взглядом его спину и пытаюсь понять хоть что-то. Но тут Юань разворачивается обратно ко мне и сокращает расстояние, образовавшееся между нами. Он стоит слишком близко ко мне и кладет руку куда-то на мой затылок, а большим пальцем поглаживает щеку и острые углы челюсти. Генерал колеблется лишь несколько секунд, но даже за это время мое сердце ускоряется и бьется все сильнее и сильнее. И мой взгляд неопределенно метается то к его глазам, стараясь найти в них ответ, то к его губам. Юань убивает полностью это и так ничтожное расстояние между нами и мягко соединяет наши губы в тягучем поцелуе. В моей душе и сердце, кажется, расцветает еще больше и больше ликорисов, и с каждой секундой они цветут все сильнее, сильнее, разрастаются в душе и пускают глубоко в нее свои корни. Мое сердце колотится от каждого неторопливого движения нежных губ Цзин Юаня, в моих ушах звенит белый шум, и дыхание становится сбивчивым и слишком частым. Это действие со стороны генерала было таким неожиданным, но очень ожидаемым мною. И в этот момент я ответил ему взаимностью. Я приобнял его за талию, расслабился в его руках и стал так же неторопливо отвечать на его поцелуй: осторожно провел языком по нижней губе и позволил ему углубить поцелуй, который приобретал немножко страстный оттенок. Ему я позволял многое. По какой-то невероятно простой и глупой причине я просто решил довериться ему. И пусть он делает с моей душой что захочет. Мне уже неважно. Мне неважно, что будет со мною дальше, как я буду справляться с марой… Сейчас мне важны только его прикосновения, его поцелуи, его теплое учащенное дыхание. Он отстранился от меня, и мягко улыбнулся в своей манере. Так умеет только он. И в глазах Юаня я заметил отражение звездного неба. Нашего спутника на сегодня, который также сохранит наши секреты. — Увидимся завтра, на этом же месте, — почти что прошептал Юань, посмотрел в мои глаза в последний раз, развернулся и ушел неторопливой походкой. Я остался стоять один на кладбище. У моих ног лежит алый ликорис, а вокруг мертвая тишина. Больше никого нет в этом месте. Но все же этот день отличается от других. В моей душе остались яркие расцветшие цветки ликорисов. А в голове остался теплый приятный осадок. Я стою все у той же могилы, в таком же одиночестве. Но моя душа не изливается кровью, она цветет. Я прикрываю глаза и наслаждаюсь теплотой, которую он оставил в моем сердце. А потом повторно рассматриваю звезды и луну… И снова вспоминаю отражение этих звезд в его глазах. Я выдыхаю со спокойствием и разворачиваюсь туда, откуда я пришел. Сегодня я буду спокойно спать.