Станцуй

      Руки сами касаются плеч, а гогота с тупых шуток про строй и дополнительного стакана коньяка хватает чтобы медленно ослабить хватку почувствовать жар на щеках и во всем теле, хватает дойти до обрыва и скинуть с себя образ как змея кожу и спуститься еще ниже толи к талии, а толи к рёбрам Олегсея, ещё ближе чуть ли, не поглощая эти глаза из чистого неба и усталости прошептать: "Станцуй для меня..."       Ложкой выедая все нейроны и мякоть мозгов в глицериновом соку теплица ошибка, невозможность...       Немой вопрос: " Что?" застыл на осунувшемся лице, тупо и немо как у трупа...       "Танец " по звуку. по морфеме отдается в мясе мыслей... Сумбурные движения тела, что показывают его изящность и красоту тканей. Только разве это про него? Тощего, бедного, с выступающими венами на руках - наркомана? Нет, нет, это забвение разума, не может быть, чтобы косого его просили обезобразить как оспа лицо, это прекрасное животное действо что вырисовывается звуками - танец.       Дыхание и плоть что держать его подле отдают жаром, колебания воздуха пропахли спиртом и новым вопросом - хлыстом.       – Олеж, станцуй для меня...       Попытки убежать бесполезны, хватка сильная, да и не хотелось уходить от тепла. Не сейчас.       - Антон... Я не могу..., - Опять щенок из янтаря прижал свои уши зверюги в мольбе, - Это будет нелепо, да я и не умею...       - Давай тогда я начну.       Угол, угол, дайте ему угол от дебрей и глаз ловушки такой медово мягкой, тугой карамели, что смотрит прямиком во все естество.       Начнет, но что и как... Конечно же это Антон его не сковывает мерзкая оболочка, у него она красивая, фактурная, не мешок с костями как у него...       Антон уже не рядом с ним теплый приятный. Не то что он несуразно маленький по сравнению со Звездочкичным, с пространством, диваном со всем, а приятная мелодия напоминающая джаз наполнило все пространство и казалось его тоже, но это обманчивое ощущение перебивается томным басом и дребезжанием пола что пробирало ступни...       Больше пробирал Антон, появившийся в приглушённой темноте... Мягко ступающий в такт, как большой кот что обхаживал свои владения... Ключицы, медленно дополняли движения рук, таза, ног грациозного кота, постепенно ниспадающего с каждым движением к нему все ближе, ниже и непристойнее...       Крепкие руки все чаще сходили от шеи к паху очерчивая все изгибы хозяина оболочки, носителя красивой обертки из мышц, тканей, жира, костей, волос и замутнённого медового янтаря в место глаз... Янтаря что подбирался к ногам прогибаясь со всей грацией кошачьих в спине. Антон всегда казался гордой немецкой овчаркой, а не ушлым котом под валерьянкой ластящимся в коленях.       Звёздочкин не трогает его, лишь дальше в такт мягко покачивает торсом, а фаланги пальцев приподнимают футболку скрывающую медово-желтоватую кожу.       Тело не слушается в немом оцепенении, а сознание кричит что звезда универа и его головы, для него сам танцует, зазывая дотронуться его груди, торса ребер, но в голове мёртвое желание, убитое немым телом.       А глаза все более одурманенного Антона, посматривали на руки Олежи призывая всем существом продолжить... Туман румянца на щеках сдает революционера, сдают руки что безжалостно медленно снимали белую ткань с тела, так же медленно как перетекающий мед. Кот незаметно уселся на дрожащие колени обескураженного студента.       Голубые тарелки - глаза лишь могли бегать по телу ощупывая его, ясность ума и реальность того что его руку направляют к животу танцора, лоскут кожи мягко извивается от его касаний, как от стрел. Он мягкий, жаркий с лёгкой испариной что вела его вверх к охровым кнопкам что остаются рудиментом развития, перетекая в слабовыраженную ключицу, прикрытую мясом мышц...       Остановки не поощряются Звёздочкиным, не на минуту, тело его льстит к вытянутым трубчатым костям пальцев ладони что, мягко очерчивая кадык, переходит на шею, гортань, загривок с шерстью, заходя все дальше, ближе... Мягкий язык обволакивает мочку несуразного хряща слухового аппарата мурча в него: «Понравилось?»       В глотке остановился воздух, затем лёгкие и лишь только кадык что несуразно живет в горле своим движением напоминает о жизни. Нервный кивок отвечает хищнику с жалобным взглядом.       Неведомый вид кошачьего вновь стал Антоном что привычно поправил волосы, силясь убрать их с лица, а сам же отпускающий дрожащую площадку под собой, наглость улетучилась сразу же как оборотень оказался на диване подле Душного, что не мог успокоить дрожащие колени и чертовы лапаны сердца что пригоняли кровь к мочкам толи от волнения, толи от смущения, но все устаканилось как водная гладь после исчезновения тяжелого камня с колен.       – И ты просил станцевать меня это? – голос не дрожал, как оловянный солдатик четко и ровно исходил из гортани.       – Ты на столько плохого мнения обо мне? – вальяжно вела рука, улыбка и речь все ближе к нему снова...       – Ну после такого ожидаешь чего угодно, – лишь Олежа будет знать, как он проклинал Антона в мыслях за спертые легкие и тремор в теле, но худшее скребло кошками по костям черепа.       – Так что попробуешь? – напевные слова пробили впадину в голове, мыслях...       – Что я и такое... – лишь молчаливые гляделки были ему ответом, ему не уйти не сбежать от времени что неумолимо кричало прятаться негде не пустят в комнату – уголок. Не уйти от взгляда ушлого кота, не уйти от понимания что уродливый скелет с костями не спрятать, не скрыть более одеждой только лишь стыдом.       – Да ладно тебе сейчас следующая песня, просто попробуй, – уже лишние стаканы виски говорили за Антона.       Повиновался, не ретироваться не сейчас, надо заставить уродливое подобие человеческого механизма сделать движения повторить гладко и мягко, а только кого обманывать? Движения скомканные, неуверенные, небрежные, без обожания, без страсти... Пустота и несуразность, но Антон смотрит спокойно, даже успокаивающее, не смеётся даже намека на скулах от улыбки нет, будто посмертная маска разочарования.       – Подойди сюда Олеж... Ближе ...       Картина маслом, но жалкая подделка оригинала стояла в колено в колено возвышаясь над эталоном и не смотря в глаза.       – Одним коленом облокотись на диван... Да между моих ног, удобнее же и бедро потом торс и плечи...       Он старался так же как писал конспект с оговорками, заметками и комментариями куда лучше двигаться. Выходило скверно, зажато, не красиво, как и он сам...       На столько что руки Антона сами поползли остановить, сея безобразие цепкой хваткой за бедра.       – Расслабься и за моими руками двигайся, куда я туда ты.       – Ага...       Глаза сами зажмурились, не позволяя даже подумать кто сейчас ведёт его бедра и как, но тело все делало само, оболочка из мяса и клеток инстинктивно двигалась вверх и вниз подражая крепкому движению чужой руки. Тазовые кости не могли не задевать все что держится на тонкой нитке позвоночника хаотично повторяющего движения с основания до самого конца в виде длиной казалось уже и приемлемой шеи с руками. Мягкая масса нейронов все повторяла в трансе методично движения, не замечая отпустившие её руки, что плавно переходили под серую футболку и обратно будто задавая темп вместо мелодии...       «Сними» – шептала вся суть действа рук, шарящих под серой тряпкой ткани – защиты и барьера, скрывающего все уродство и нескладность бледной кожи и костей тела...       Свои же ужасно длинные конечности, фаланги и другие богомерзкие части словно слышали шепот других, переплетаясь иногда с чужеродными руками, теплыми, нежными и приятными на ощупь как натуральный шёлк, они обдали лацканами касаний исхудавший живот мертвеца, избавляясь от неприметного элемента одежды...       Холод опаляет тело, спрятаться бы в ракушку, далеко от сюда и не сидеть чуть ли не на коленях мягкого и приятного Звёздочкина, не смущать его своим несовершенством... Предплечья, плечи, запястья, кисти не хватает спрятать все и самих себя, но они вцепись так сильно в ребра будто это поможет скрыться в ракушку...       За мелодией что стала белым шумом в голове еле слышалось: «Олежа», на животе отшутился жар, не от смущения и стыда, это сопровождает его весь вечер, другой жар струйкой лился по его торсу выше к рукам, жар от мягких губ Антона.       Запястья обвили жаркие змеи – пальцы, раскрывающие грудь и ключицы, в шествие жарких шажков губ продолжалось вплоть до ребер и зависли в воздухе.       Туманный взгляд вязкого янтаря посмотрел в холодный океан и прильнул всем телом обнимая, крепко и жадно бормоча то ли ему толи себе: «Красивый... Ты такой красивый...»