Хороший

             Аль-Хайтам идёт в свою комнату, когда замечает свечение лампы в туалете. Свет приглушенный, чтобы никого не будить посреди ночи, но он сам только вернулся — не беда.              Голова тихо проходит в пространство между дверью и косяком, а затем замирает. Картина не из приятных, а тихие всхлипы её ухудшают.              Кавех сидит на бортике ванной, в его руках лезвие. Аль-Хайтам даже не хочет знать, что он им делал и почему рука исполосована порезами. Неглубокие — задели только кожу, но кровь все равно идёт.              А Кавех замер, будто находится в прострации, между землёй и своим собственным сознанием.              Аль-Хайтам прикрывает дверь и думает. Надевает наушники, ложится в кровать и думает.              Это помогает? Он знает, от чего мучается Кавех, будучи пьяным он как-то проболтался. А поможет ли это ему? Поможет ли справиться со скорбью?              Проходит время.              День, четыре, неделя. Затем две недели и три. Проходит месяц.                     Всё это время Аль-Хайтам не может избавиться от чувства тяготы на себе, будто сзади тащится тяжелый шлейф, который нужно обрезать.              Так он и поступает.              Наступает третье октября. Годовщина смерти бабули.              В тот день жизнь Аль-Хайтама надломилась, как и он сам. Как его голос, когда он три ночи напролёт ревел в подушку, а днём ходил и выслушивал все лживые переживания и соболезнования чужих людей, непричастных к его горю.              Да их вообще и не было. Мама и папа умерли давно, теперь он лишился и последнего родного человека.              Семнадцатилетний Аль-Хайтам тогда впервые понял, что полностью и беспробудно одинок.              Он ходил и не знал, в какой угол приткнуться, что ему сделать для того, чтобы люди его приняли.              А потом он устал. Спустя красные глаза, спустя тихие всхлипы и стоны, громкие крики соучастников проекта и его тихие старания переубедить их в обратном, что тоже влачили за собой горькие слезы.              Аль-Хайтам стал менее чувствителен, стал посредственно относиться к человеческому существу. Аль-Хайтам вырос. По крайней мере, он убеждал себя в этом.              Ну а теперь — Аль-Хайтам сидит на кладбище, на оградке могилы бабули, ноги находятся по ту сторону. Он не желает окроплять её землю своей кровью. Она бы этого не хотела.              Но ничего он с собой сделать не может, так что трясущимися пальцами сжимает лезвие. Как это сделал Кавех? Просто резать? Нет, он знает схему строения руки — если заденет что-то важное, то останется калекой на всю жизнь.              Но железо всё же касается кожи. Жмётся посреди предплечья и оставляет тонкую полосу алого цвета. Крови.              Аль-Хайтам чувствует, как пальцы немного немеют — вряд-ли из-за кровопотери, просто ему страшно.              Когда изумрудные глаза бегают по сторонам, светлые ресницы дрожат, а губы сжаты в единую полосу, Аль-Хайтам натыкается на камень.              Надгробный.              Любимый учёный. Любимый человек. Любимая бабушка.              Вот что гласит надгробная плита.              Бабушка бы не хотела, чтобы из-за неё любимый внук причинял себе боль. И Аль-Хайтам не будет. Он уважал и уважает свою бабушку. Он её любил и любит.              Лезвие переламывается пополам, а сапог втаптывает его глубоко в землю на дорожке.              Ему это не нужно. Пустое осквернение памяти.              На предплечье ложится тонкая лента бинта, через секунду пропитывающаяся алыми каплями.              Аль-Хайтам в последний раз оглядывается на могилу и кивает на прощание бабушке. Он её любит.              Дверь дома тихо закрывается за его спиной, в комнатах не горит свет нигде, кроме ванной. Опять.              Аль-Хайтам чувствует, как дыхание перехватывает, а горло передавливает прямо под кадыком.                     Только не снова. Только не Кавех.              Дверь хмуро поскрипывает, когда Аль-Хайтам тычет в неё носком ботинка.              Кавех снова сидит на бортике ванны, а в дрожащих руках снова зажато лезвие, но алые глаза теперь смотрят на него — на Аль-Хайтама.              А потом Кавех дёргается. Грудь резко вздымается, он давится своим дыханием, судорожно пытаясь спрятать лезвие в рукавах, что закатаны и немного перемазаны в крови.              У Аль-Хайтама сосёт под ложечкой.               — Кавех… — тихо срывается с его губ, когда он делает шаг вперёд и хватает Кавеха за плечи, прижимает к себе, останавливая истеричный лепет.               — Хайтам… Это не то, о чём ты подумал… Я… — но действия сменяются на прерывистую речь, смежную с громкими вдохами, давящую воздухом.              Аль-Хайтам останавливает назревающую истерику, вжимая голову в своё плечо, через пару секунд ощущая горячие капли на ткани.               — Ты не виноват. — Он поглаживает спину широкими движениями, ощущая интенсивную дрожь чужого тела. — Ты был всего лишь ребенком, Кавех. Ты ничего не мог сделать. Это была их воля.              Кавех давит плач в его плече, сжимает слабыми пальцами бока, пачкая собственной кровью, а затем отстраняется, пробежав глазами по одежде.              Начинает глазами метаться по помещению. Аль-Хайтам нежно берёт его за плечо, усаживая на борт ванны, уже сжимая бинт.              Так они и сидят в тишине, переходящей в тихие всхлипы.              Аль-Хайтам перематывает и обрабатывает тонкие порезы, которых было в разы больше, чем один или два, ловит своими руками горячие слёзы.              Кавех сидит, пытаясь протереть грязный нос, но одёргивает сам себя, думает о словах Аль-Хайтама.              Для будущего осознания правдивости этих слов ему понадобится больше времени, больше одного диалога. Но Кавех надеется, что понадобится и поможет.               — Знаешь, — уже завязав последний бантик на бинте, произносит Аль-Хайтам. — Я попробовал и скажу — это полная ахинея. — Он протягивает свою руку вперёд, и у Кавеха округляются глаза. — Одного хватило, чтобы понять — лучше бы ты просто избил меня, чем это. — Изумрудные глаза скользят по повязке на правой руке. Её скоро придётся менять, слишком много крови.              Кавех подаётся вперёд, утыкается в шею и тихо, теперь уже мирно, выдыхает:               — Я никогда не буду тебя бить. Ты хороший.              Так и остались двое детей, попавших под жестокую руку жизни, сидеть в ванной комнате, утопая в запахе антисептика, крови. Слёз, что теперь никогда не выступят на глазах.