before the dawn

Всего лишь очередная ночь в мерцающем зале, наполненном запахом пота, алкоголя и смешавшихся в одно мерзкое облако духов. Дорожка соли с ребра ладони слизывается языком, следом идет неизвестно какой по счету шот текилы. Пол липкий, но не мешает прыгать в ритм всеобщего шума, орать, без возможности перекричать мрачные треки в 140 bpm. Вместо теплых объятий и нежных поцелуев — грубые касания в грязном туалете клуба. Вместо крепкого сна и «доброго утра» на ушко — бессонница, похмелье и давящая тишина. Чан тонул. — Я облажался, — плачет в трубку, врезаясь в каждое дрыгающееся тело по пути к выходу. — Жди, я приеду, — тяжелый вздох в трубке, прерывающийся новыми рыданиями. Чан не видит дороги, зато на автомате у него получается достать пачку сигарет и зажигалку. Количество выпитого отбивает контроль, так что следом закуривается вторая, первая тлеет незаметно. Сквозь дым Чан видит бордюр и представляет, что это тот самый канат, на котором вдвоем было не удержаться, и уверенно начинает переставлять ноги. Спотыкается. Не удерживает равновесия и падает, оставляя капли крови на мокром асфальте. — Блять, Чан-хен! Минхо приезжает раньше, чем ожидалось, спеша на помощь близкому другу. Застает его содрогающимся в плаче в позе эмбриона на земле, а вокруг только затоптанные бычки, пустые бутылки и даже парочка зиплоков. Минхо резво подхватывает тело, что не держится на ногах самостоятельно, практически несет до машины. Ли понимает, что не может сделать ничего, кроме как присутствовать рядом, выражает заботу, пристегивая ремень друга. Хватает чужое опухшее и заплаканное лицо в ладони, мягко стирает слезы подушечками больших пальцев. Чану не хватает, ему нужно совсем другое, и Хо готов заплакать сам, но он не сможет сесть за руль в таком состоянии. Поцелуй в лоб, слышатся всхлипывания, и Минхо захлопывает дверь. Они едут в тишине, прерываемой жалобными завываниями. Чан слишком сосредоточен на своем горе, Минхо слишком сосредоточен на том, чтобы не влететь в ближайшее ограждение и покончить с этими страданиями. Слова кажутся бесполезными и ничего не значащими. — Залив, — сорванный хриплый голос. — Пожалуйста, на наш пляж у залива. Ли не спорит, он готов на все ради своего пассажира, но по сердцу больно режет «наш». Отчетливо слышны истерические нотки, но хочется верить, что так Чану станет легче. Ночами стало холодать, и Минхо достаточно тепло одет, а худи для Бана предусмотрительно лежит на заднем сиденье. Поэтому водитель уверенно везет друга в заданный пункт. Стоит показаться бескрайней воде впереди, Минхо замечает, что Чан начинает дышать ровнее, уже не так сдавленно, как всю поездку до этого. Для него это признак того, что все хорошо. Чан думает иначе. До рассвета еще пара часов, двое бредут по скалистой тропинке вниз, на совсем не большой и уединенный песчаный пляж. Они заприметили его еще будучи подростками, решив проехаться до конечной на одном из автобусов, что останавливался у школы. Это всегда был своеобразный способ оторваться от реальности, почувствовать себя собой, прислушиваясь к биению волн об окружающие скалы, грея стопы в горячем песке. Здесь Минхо впервые понял, кем хочет быть, когда станет взрослым. Здесь Чан научил его плавать. Здесь они собирали красивые ракушки, чтобы подарить мамам. Это было место только для них двоих, место, чтобы набраться сил и двигаться дальше. Они никому не говорили о нем, даже когда повзрослели, а потом Чан доверил их с Минхо маленькую тайну тому, кого полюбил всем своим большим добрым сердцем. Ли понял тогда, насколько этот человек Бану важен. Именно на этом пляже он назвал Чанбина своим другом. Песок успел остыть за ночь, но Минхо, морщась, все равно садится рядом с Чаном. Море казалось таким спокойным, когда они спускались, но разыгравшийся ветер потянул за собой волны. Шелест мокрого песка у самой кромки воды ласкал слух. Чан больше не плакал, а Минхо все еще не знал, что должен говорить, когда за последние месяцы было сказано уже достаточно. Он выплакал все еще в первый месяц, пока не понял, что теперь на его плечах ноша в виде сорвавшегося Чана. Забирать его пару раз в неделю из злачных мест стало привычным, хотя все еще бесконечно болезненным. Никто не был готов к потере, но с ней Ли оказалось справиться проще, чем со сбитым компасом Бана. И хотя в последние недели стало легче, могло показаться, что все становится на свои места, Хо держал руку на пульсе, каждую ночь боясь пропустить звонок и оставить друга наедине с его пустотой. «Она настолько плотная, что я могу ее потрогать, не чувствуя себя» — сказал ему как-то Чан. Минхо по-настоящему боялся последствий. Все произошло внезапно, обычный несчастный случай. Погода в этот день стояла несправедливо ясная, и Минхо в какой-то момент подумал, что лучше бы шел дождь, на дорогах бы были пробки, а многие люди просто не вышли бы из-за дома. Возможно, это спасло бы жизни, но, может быть, парень просто хотел хоть кого-то обвинить. Чан с того дня не улыбался, и Ли ненароком представил, что тот уже никогда и не сможет. Ему было страшно видеть некогда одного из самых веселых и жизнерадостных людей настолько разбитым. Чан замкнулся, и Минхо не знал, что у того на уме, пока тот не стал высказывать по-настоящему странные мысли. Они дружили почти с пеленок, защищали друг друга и понимали с полуслова, но теперь, впервые, Хо осознал, что совершенно не понимает друга. Чан продолжал вести себя так, будто Со жив, а когда вспоминал, что это не так, снова и снова впадал в отчаяние и заканчивал истерикой. Минхо ходил по минному полю в общении с ним. «Я не чувствую себя цельным». В тот злополучно ясный день Чан потерял часть себя. Запах соли и водорослей приятно щекочет рецепторы, размеренный скрежет песка и накатывающих волн убаюкивает. Лунный серп отражается в воде, а оба парня, затаив дыхание, молчат каждый о своем. Минхо держит за руку Чана, передает простое «я с тобой», чувствует, как сжимают руку в ответ. «Спасибо», понимает один. «Прости», имеет в виду второй. Чану наконец, спустя столько времени, спокойно. Он вспоминает неспешные нежные поцелуи на этом самом месте, вспоминает долгие душевные разговоры, разделенные то на двоих, то на троих. Ему стыдно, немного неловко перед Ли за свое поведение, но как бы он не был благодарен, чувство вины с каждым днем проникает глубже. Он не ел нормально уже пару дней, а алкоголь вызывает тошноту и жалость к самому себе. Сначала казалось, что это помогает забывать, но чем дальше он заходит, тем громче повторяющаяся навязчивая мысль, с которой нет сил справиться. Он физически ощущает, как разрослась паутина боли, прокладывая себе путь по венам и артериям, доходя до самых мелких капилляров. Он хочет покоя, а тень шепчет, что он сможет его найти только с тем, в чьих руках он оставил доверие, любовь и свою жизнь. Чан знает о возможности оторваться от преследующих мыслей, но не верит в это, зато верит, что предаст, если позволит себе не отдаваться окутавшему мраку. И он больше не хочет быть обузой для Минхо. Ли лежит, не беспокоясь о забившемся в волосы песке. Место, что теплее его постели, априори не может быть раздражающим. Бан вырвал его из сна своим звонком, глаза потихоньку слипаются. От Чана пахнет алкоголем и тоской, он пропитывает этим толстовку Хо, но все равно поворачивается с улыбкой к лучшему другу, которого укачало от вида на бескрайнее и темное море. Минхо видит ямочку на щеке, видит не дрожащие, как обычно бывает, уголки рта, и сердце его заходится. Он был не прав, Бан еще умеет улыбаться, и оба думают, что это шажочек вперед, но только один понимает, что на разные пути. Минхо давит уставшую улыбку в ответ и плачет, измотанный переживаниями. Чан поглаживает пальцем ладонь Ли, сжимая ее крепче. Тихо, шепотом даже, напевает что-то глупое, что-то с того времени, когда они нашли спуск к пляжу и делили одну пару наушников на двоих и задевали друг друга плечами всю дорогу. Ветер успокаивается, и младший успевает подумать, насколько волшебно выглядит его хен, когда похож на себя прошлого. Чану хочется сказать о своей любви, завести разговор о том, что считает Ли своей семьей, что их связь воспринимается им как связь родственных душ, и ему даже не жаль, что они никогда бы не смогли полюбить друг друга страстно и романтично. Ему хочется сказать, как сильно он благодарен за все, что сделал для него младший, и как тяжело ему бросать его, выбирая того, кто умер. Но он молчит. А Ли все понимает без слов. Он плачет навзрыд под сладкую мелодию юности, пока не засыпает не просто от недостатка сна, а из-за не нашедших до этого момента выхода и скопившихся страхов, сожалений и тоски по счастливым дням. Чан сидит рядом, ненадолго путаясь между голосами и воспоминаниями, пока не замечает скорый рассвет. Он так близок к тому, чтобы почувствовать свободу, и это придает ему сил и уверенности. Ему приходится осторожно отпустить руку Минхо, но тот спит крепко, во сне видит всю их троицу и шутит про третьего лишнего, на самом деле не чувствуя себя брошенным или покинутым. Чан аккуратно целует Ли в висок, прыскает в кулак, когда тот смешно дует губы и переворачивается на бок, продолжая сопеть. — Мне правда жаль. Но ты меня поймешь. Солнце восходит, кажется, целую вечность, но зато прекрасно греет. На небе ни облачка, штиль, солнечные блики заходятся в танце на поверхности чистой воды. Минхо открывает глаза спустя нескольких часов сна и чувствует себя отдохнувшим несмотря на то, что проспал на голом холодном песке часть ночи и утро. Ему легче после всех выплаканных слез, перед глазами всплывает родная улыбка, и он улыбается тоже. Ли приподнимается на локтях, громко зевая. Осознает, что владельца представленной улыбки рядом нет, и осматривает пустой пляж. Всю сонливость как рукой снимает, и парень резко поднимается на ноги. С волос и куртки опадает не весь песок, но Минхо не до этого. Тягучей смолой льются догадки, страх сковывает легкие, а истерический зов раздается по всему пляжу, отталкивается от смыкающихся камней и возвращается обратно, пробивая дыру в черепе. Парень бежит вдоль берега и в неверии опускается на колени, когда замечает оставленные на пороге к бесчувственным водам кроссовки Чана и свою худи. День злополучно ясный. Минхо кричит.