На дне оврага

      Злой ветер дул так, точно хотел сбросить их, посмевших забраться на этакую высоту. Эдвард выпрямился во весь рост, как никогда чувствуя себя сильным, способным сопротивляться — и радуясь этому. Он бросил взгляд вниз, вдаль, на сердитую серую Гринрив и свинцовое, сливавшееся с сизым горизонтом море. С детства нравилось преодолевать давление чего-то такого огромного и угрожающего, превозмогать, выстаивать.       Ивы вдоль берега гнулись, выворачивая серебристые листья. Эдвард не сразу различил за ними тонкую фигурку в голубом платье. Какая-то девушка шла по узкой тропинке близ воды — к устью.       Ветер раздувал ее подол, чуть ли не сбивал с ног, но она упрямо шла вперед, временами ловко балансируя. Ветер сорвал с нее шляпку, взметнулись черные волосы. Она схватила шляпку ровно перед тем, как та упала в воду, и двинулась дальше, раскинув руки и, кажется, распевая.       — Вот сумасшедшая! — рассмеялся Эдвард и невольно припомнил вчерашнюю незнакомку, что пустилась в пляс перед толпой. Кажется, она тоже была черноволосая, в голубом платье. Глаза оттенка цветков цикория блеснули вызовом, когда она увидела его. Что ж, хороша; Эдвард был рад, что встретил ее. Он ценил красоту и каждый раз с наслаждением любовался ею.       — Точно чокнутая, — пробормотал рядом седоусый Пит Хови. — Глядите-ка, машет нам.       Точно, остановившись там, где тропинка обрывалась, девушка обернулась и взмахнула тонкой рукой. С такого расстояния — точно былинка на ветру. Вот отправилась назад. Эдвард тряхнул головой, заставляя себя вернуться к работе.       Неделю назад установили последний пролет, сейчас укладывали дорожное полотно. К октябрю, пожалуй, можно будет сдать мост в эксплуатацию. Мэрия торопит с открытием; почему-то мистер Спаркс считает, что это поможет ему переизбраться. Он, конечно, рассчитывает на большую помпу при открытии; ну, главное — отговорить его устраивать что угодно, вызывающее вибрацию.       Когда они спустились вниз, то застали сварщика Стивена Блейка стоящим у самых ворот. Он прислушивался, хмурый даже больше обычного. Эдвард, к слову, не понимал, как можно быть таким угрюмым, когда еще вся жизнь впереди. Даже когда ему самому приходилось очень тяжело, он не считал своим врагом весь свет.       — Что вы тут делаете, Блейк?       — Ничего, сэр. Извините, — пробормотал Блейк, но уходить не спешил. Эдвард прислушался и сквозь доносившийся сверху громкий стук различил — неподалеку девичий голос пел старую креннскую песню:       

— Черноокий, чернобровый, Как ласкались мы с тобой, А теперь ты вдаль умчался, Мое сердце взял с собой. Не успела наглядеться В твои милые глаза, Как любила, не успела, Не успела рассказать. Чует сердце: горе скоро, Нам не знать счастливых дней. Принесет мне черный ворон Весть о гибели твоей.

      Голос, глубокий и сильный, то расстилался по ветру, то причудливо играл, точно плескались волны. Он звучал неожиданно радостно, точно наслаждался собой, своей звучностью, задором и дерзостью.       — Эх, без сердца поет! — Пит Хови щелкнул языком. — Как птица кричит, а души-то нет.       Стивен сжал зубы.       И тут в ворота вошла с корзинкой девушка, которую Эдвард видел вчера вечером танцующей. Голубое платье, шляпку так и не надела, темные волосы развалились по плечам — выходит, это она шла сейчас вдоль реки. И может, пела тоже?       Стивен при виде ее выпрямился, выдавил слабую, болезненную улыбку. Девушка спокойно, не обращая ни на кого больше внимания, подошла к нему и поцеловала в губы.       — А я принесла тебе поесть. Здесь суп и сэндвичи.       Да, голос тот же самый. Блейк смотрел на нее в упор, с очень горькой нежностью, а она была спокойней моря в тихую ночь.       — Тебя миссис Таунсенд надоумила?       — Да. Ешь.       Эдвард кашлянул — Стивен вздрогнул и резко обернулся.       — Может, вы нас представите, мистер Блейк?       — А, да, — и впервые на лице мальчишки заиграла в самом деле счастливая улыбка. — Это Лора Мейли, моя невеста. Лора, это Эдвард Марлоу и Питер Хови.       Невеста? При звуке этого слова Эдвард вспоминал Кассандру, свою лилию, ее изысканную и чистую красоту. Лоре Мейли это слово не подходило — слишком прямо глядели ее голубые глаза, слишком жгла спокойная усмешка. Она и не думала прибрать растрепавшиеся волосы, надеть шляпку.       Ему вспомнились золотые волосы, точно так же распустившиеся по спине, яркие голубые глаза на другом, милом, доверчиво обращенном к нему лице, которое теперь давно истлело. Вспомнился безмятежный июньский день, густая трава, испещренная пурпурными цветами, и бабочка-траурница, присевшая на тонкий пальчик. Солнечный луч из прошлого осветил его жизнь, ворвавшись со взглядом Лоры Мейли.       — Вам придется работать еще лучше, Блейк, чтобы я мог чаще выписывать вам премии. Такую девушку надо баловать.       Он хлопнул Блейка на плечу, но мальчишка ответил уже привычным угрюмым взглядом.       — Ладно-ладно, поболтайте с невестой еще минут десять… или двадцать… я засекать время не буду!       Отходя, он услышал, как Блейк строго сказал невесте:       — Надень шляпку.       Нет, как они все-таки могли сойтись, что нашла нимфа в волчонке? Да и не выглядит она влюбленной… Ему-то хорошо известно, как смотрит влюбленная женщина. Но тогда что их держит вместе?

***

      Уже вечерело, но небо стало еще светлее, загорелся золотом горизонт. Заканчивался очередной рабочий день, улицы Гельстена, как обычно, стали оживленнее. Порой Эдвард представлял, как, родись он в другой семье, сейчас шел бы отдохнуть в паб, а после его, напившегося, уводила бы домой жена. А может, он бы остался ночевать на сеновале, как бывало с ним в молодости, слушал звон летней ночи, вдыхал запах сухой травы… И снова ему вспомнилась Лора Мейли, свободная, как ветер.       Он подумал было завернуть на площадь: не увидит ли эту девушку снова там, танцующей и поющей? Музыканты, кажется, выступали опять. Он покачал головой: вряд ли Лору дважды подряд застанешь в одном и том же месте. Вряд ли она и завтра принесет жениху обед. Это Кассандра, будь он, опять же, простым рабочим, а она, скажем, швеей, бегала бы к нему каждый день. Зачем ему смотреть на других женщин, если у него есть она?       Взгляд на золотой закат укрепил Эдварда во внезапном желании заехать к невесте. Выезжая к площади, он свернул на восточную дорогу. Замелькали сначала новенькие особняки, после бедные домики, ни в одном из которых еще не зажегся тусклый свет. Лишь когда застройка кончилась, Эдвард прибавил скорость. Вообще-то он любил быструю езду, но на автомобиле не получаешь от этого столько удовольствия, как в экипаже. Вот, помнится, когда мальчишкой дядя Берти давал ему править, и ветер бил по лицу, свистел в ушах, его подбрасывало, лошади храпели… Но он все же крепко держал вожжи и умело, по инстинкту направлял лошадей, успевая уходить от столкновения с другими экипажами и объезжать углы буквально за секунды.       …Неподалеку от дома Кассандры Эдвард свернул к старому кладбищу, оставил машину под присмотром сторожа и отправился пешком через поле. Недавно он заметил у проселочной дороги целые заросли ромашек — он знал, что Кассандра на самом деле любит именно эти цветы. С ними, скрепив букет травинкой, он и направился к высокой чугунной ограде серого, увитого плющом особняка.       Он знал: Кассандра, верная своим привычкам, сейчас наверняка читает на скамейке под высоким дубом. Да, он заметил там ее белое платье, ее золотые волосы, горящие в лучах заката. Схватившись за ограду повыше, он встал за одну чугунную завитушку, потом на другую и подтянулся. Чуть прицелившись, размахнулся и бросил букет. Глаз у него был верный: цветы упали прямо к ногам Кассандры.       Она ахнула, грациозно нагнулась за ними, подняла, отряхнула и обернулась. Увидела его — и скользнула к решетке, протянув к нему руки. Солнечные лучи золотили мельчайшие веснушки на ее чуть впалых, нежных щеках; мягкие темно-карие глаза — точно крылья траурницы — глядели с самым ласковым упреком. Он спрыгнул.       — Мальчишка, — ее изящная рука чуть коснулась его щеки и плеча. — Ты бы еще через ограду перелез.       — А что, это идея, — он поймал кончики ее пальцев и поцеловал.       — Но если ты поломаешь мамины лилии, меня точно заставят разорвать помолвку.       Он рассмеялся. Они шли вдоль ограды, дотрагиваясь до пальцев друг друг сквозь чугунные завитушки и не сводя друг с друга глаз.       — Ты зайдешь? Не зря же приехал.       — Конечно, не зря. Увидел тебя. Но я боюсь, твой отец не оценит, что я появился без предупреждения.       Отец Кассандры недолюбливал его и не одобрял помолвку с ним дочери, но не хотел ей препятствовать.       — Отец не так уж плохо к тебе сейчас относится. Думаю, он скоро поймет, что ты достойный человек. Как там мост, Эдди?       Он шутливо поморщился.       — Милая, давай на сегодняшний вечер я забуду про мост, а ты про своих несчастных женщин? Я знаю, мы оба делаем нужное дело, но сегодня хочу думать о тебе — и надеюсь, ты обо мне тоже.       Пока Кассандра распутывала смыкавшую ворота цепь, впуская его, Эдвард, помогая ей, принялся что-то мурлыкать под нос — и сам не осознавал, покуда она не спросила:       — Ты поешь креннскую песню?       Эдвард осекся. Креннов лучше было не упоминать в доме генерала Шеридана: его мягкость к ним и их последовавшее вероломство стоили ему отставки. А он сам как раз сейчас запел услышанную сегодня песню, «Черноокого» — видно, привязался мотив, бывает.       — Прости. Я не буду.       — Мне приятно тебя слушать, — она застенчиво улыбнулась и вдруг задумалась. — А ведь кренны все синеглазые… Получается, в этой песне поется про чужака? Он соблазнил девушку и бросил ее…       Она тут же осеклась сама, но Эдвард коснулся ее руки, показывая, что не принял это за намек.       — Можешь написать об этом эссе и опубликовать под псевдонимом.       — Обязательно. Но сначала напою тебя чаем.       Как раз открылись ворота, он привлек Кассандру к себе и бережно поцеловал.