Никто. I часть

      — Виолетта! Я вам не разрешала!       — И не разрешите. Я вас знаю: даже не думаете разрешать. Вам нравится надо мной издеваться. Почему бы сегодня не перестать? На один вечер!       Виолетта запускает руки Елене под свитер. Она держит Елену так крепко, что вскочить и сбежать из комнаты — или хотя бы в другой конец комнаты — не выходит.       Конечно, на самом деле вырваться бы Елена могла. У Виолетты слабые руки. Здесь не о чем говорить; но вместо этого Елена сидит на кровати, не двигается и позволяет Виолетте себя трогать и целовать, отказываясь словом, а делом потворствуя.       — Хватит! — она приказывает.       На сей раз её речь звучит убедительно. Виолетта убирает руки. Она неотрывно смотрит Елене в глаза, и та борется с желанием отвести взгляд.       — Разве вам не нравится? Зачем этот цирк, Елена?       — Вы наглая и невоспитанная, вы знаете?       — А вы грубая и капризная.       — Ещё помаду опять не стёрли…       — Ничего, отмоетесь.       Физическим усилием Виолетта заставляет Елену лечь. Кровать, застеленная жёстким покрывалом, на двоих не рассчитана. Спина Елены не рассчитана на физические усилия. Вздох от боли Виолетта принимает за вздох от удовольствия. Она много себе позволила в этот раз. На её губах ещё осталась помада, цвет которой подходит к излишне нескромной блузе, к заколке на волосах и к глазам.       — Виолетта, пожалуйста, перестаньте.       Это прозвучало не твёрдо, как должно было прозвучать, а тихо и, что вовсе не к месту, жалобно.       Елена всё ещё может оттолкнуть Виолетту или вывернуться из её объятий, но ничего не делает. Её будто парализовало. Со своим крупным бюстом и не в меру глубоким вырезом Виолетта так хороша, что у Елены пересохло в горле. Этот образ действует как нужно — пока Виолетта не прикасается к ней в неположенных местах.       — Да в чём дело? — Виолетта наконец-то отодвигается. — Вам плохо?       — Нет… совсем нет.       — Мне нужно принимать это на свой счёт?       — Как хотите. Разве же вы не примете, если я скажу, что не нужно?       — Если я вам больше не нравлюсь…       — Поверьте, вы очень сильно мне нравитесь. И про помаду я сказала просто так, от неловкости. Она вам идёт.       — Тогда что, Елена?       — Я не могу. Это для меня… слишком.       — Вы помните, что сделали со мной прямо в консерватории?..       — То я с вами; а у вас со мной — не получится. Не обижайтесь. Во всём этом смысле я дисфункциональна. Вы ни при чём.       — Не очень-то вы похожи на дисфункциональную!       — А вы — на тактичную. Виолетта, — Елена садится и оправляет свитер. — Я хочу точно донести до вас два факта. Первый: не нужно делать того, чего я говорю не делать. Иначе у нас с вами ничего не выйдет. — Виолетта молчит; Елена на неё не смотрит. — Второе: это не потому, что вы мне не нравитесь. Если вы заметили, вы нравитесь мне так сильно, что я готова портить вам жизнь. Можете вытягивать из меня такие признания, если по какой-то причине они вам нужны, но всерьёз, я вас прошу, не волнуйтесь. Я как сломанный инструмент, Виолетта. Вы ничего не ломали, а играть нормально не можете.       — Я не ломала, — тихо повторяет Виолетта. — Кто сломал?       — Это просто метафора.       — Поэтому у вас так изменился голос?       — Разве он изменился? Не придумывайте. И не цепляйтесь к фигурам речи. Никто меня не ломал. В конце концов, учитывайте мой возраст.       — Что, правда из-за возраста?       — Вы же не думаете, что я буду обсуждать это с вами?       Чтобы сейчас же обрубить разговор, Елена добавляет, что нужно умыться. Виолетта точно перемазала её губной помадой!.. Сквозь шум в ушах она почти ничего не слышит.       Виолетта остаётся в комнате. Елена же спешит запереться в ванной, где, не бросив и взгляда в зеркало, включает холодную воду. В голове метрономом пульсирует кровь; слабая, но навязчивая боль в груди будто усиливается в долю.       Теперь ей легко списывать всё на возраст. Унизительно перед молодой любовницей — но легко. Дураку ясно, её организм уже не тот, что раньше, и возможности у организма не те.       Это удобная теория для Виолетты.       Нужно понимать: перед временем бессильна даже Е. А. Гассион.       Перед ныне покойным Фёдором Николаевичем, профессором специального фортепиано, Елена, ещё не Гассион, бессильна не была.       Фёдор Николаевич — не высшая сила. Он — человек, который пользовался положением.       Елена никому не рассказывала, что этот уважаемый и влиятельный музыкант делал с ней в запертом кабинете. Врачу она соврала: её жених был неаккуратен. Разрывы теперь нужно лечить из-за него, — а, впрочем, виноваты оба. Молодые, неопытные и любопытные. Редкость ли?       Правда в том, что Елена не была любопытной.       Правда в том, что Фёдор Николаевич мог испортить ей жизнь. Так он говорил. Так ей казалось. Он мог отчислить её из консерватории и устроить, чтобы у неё не сложилось и самой мелкой карьеры, — если она хоть кому-то расскажет. В это Елена верила. Девочку, в чьей пустой голове одна музыка, легко напугать. Она не была любопытной и проверять не хотела; она хотела, чтобы случай остался в прошлом.       Но, как и многие другие случаи, он остался при ней навсегда.       Виолетта — не Фёдор Николаевич, но и от её прикосновений Елена чувствует фантомную боль.       Объяснить это всё Виолетте не выйдет.       Елена не может объяснить это всё и себе. Чем она спровоцировала профессора? В двадцать лет она выглядела как подросток. Она скромно одевалась и говорила только о музыке.       Во всяком случае, так ей казалось.       Ей казалось, что нельзя ничего сделать, — но она должна была быть умнее.       Перед Виолеттой интеллектуальную несостоятельность она не выставит напоказ; себя же не выставит жертвой.       Хватит того, что она позволяла себе в последние месяцы.       — Елена, у вас всё нормально?       От голоса Виолетты за дверью Елена вздрагивает.       Она собиралась умыться и выйти, но вместо этого уже несколько, должно быть, минут без смысла пялится на струю воды.       — Нормально. Сейчас приду. Идите… заварите чай.       Когда Елена заходит на кухню, чай уже стоит на столе. Виолетта смотрит на неё так, будто видит впервые.       — Извините. Мне стало нехорошо. Голова закружилась.       — У вас моя помада на лице.       — Что ж вы её не стёрли!..       — Вам лучше лечь. Я принесу чай.       С этим Елена соглашается. Она возвращается на кровать.       — Елена, так нельзя, — Виолетта садится рядом. — Я имею в виду, запираться в ванной, если у вас голова кружится.       — Да, пожалуй… нельзя.       — Что вообще с вами такое?..       — Сами видите: я не вполне здорова.       — Я могу помочь?       — Вы и так помогаете. Впрочем… останетесь на ночь?       — Думаете, станет хуже?       — Не станет. Всё будет в порядке. Просто я не хочу, чтобы вы уходили. Ваша подруга Лиза покормит котов?       Виолетта говорит, что Лиза больше у неё не живёт; еды же котам хватит до завтра. Ничего страшного, если она останется. Ей тоже не хочется расставаться. Этот вечер можно хорошо провести вдвоём.       — Елена, я ещё должна вам сказать… — продолжает она не столь уверенно. — Конечно, я пока только об этом думаю…       — Говорите.       — Я думаю о том, чтобы уехать. Мне тяжело в этом городе. Я от него устала. Здесь шумно, дорого… Если консерватория меня здесь больше не держит… В конце концов, есть и другие консерватории. Я бы хотела пожить в более тихом и более спокойном месте. Я знаю, что должна была получить образование, завести знакомства… Я не справляюсь, Елена. Уже ничего этого не хочу.       Шума в ушах больше нет. Есть только звенящая тишина в паузах между словами.       — Вы хоть не бросите музыку? — тон голоса Елена старается не менять.       — Музыку — нет. Буду брать частные уроки. Если найду учеников, то и давать. Послушайте: мы могли бы уехать вместе. Будем жить в одной квартире или по соседству, если не захотите вдвоём. Вас тоже здесь ничего не держит.       В растерянности Елена отвечает, что никогда не была в других городах. И чем ей там, неизвестно где, заниматься?       — А здесь — чем? Вы ничем не занимаетесь. Только себе вредите. Это можно делать где угодно.       — Я не знаю…       — Елена, соглашайтесь! Начнёте, как говорят, новую жизнь. Вместе начнём. Да вас на работу куда угодно возьмут, за вас все музыкальные вузы передерутся!       — Какая-то сумасшедшая идея.       — Вовсе нет.       — Нужно об этом подумать. Вам тоже, Виолетта. Нужно очень хорошо об этом подумать.