ты слышишь?

      Миша давно перестал ждать выходных, отгулов, отпусков. Как минимум потому, что в каждый из этих дней его нестерпимо вело куда-то, где его совсем-совсем не ждут.       Точнее, ждали раньше.       Этим руинам ведь нет никакого дела до его горя. Это просто… камни. Раньше они словно бы действительно дышали, были наполнены жизнью — напоминали о чем-то родном и близком. Сейчас они просто лежат, не представляя из себя ничего. Бесформенные, раскиданные камни, балки, остатки былой роскоши, величия и статности. Повсюду, куда не оглянись — фашисты не оставили ничего.       Он шел не спотыкаясь, потому что за столько времени уже успел выучить, где и что лежит. Кроме него здесь все равно никто не ходил, никто ничего не двигал. Все заросло, замелось. Конечно, само собой. Как много времени прошло — почти что век…       Подумать только, почти что век он его не видел, не слышал, не касался. Когда-то он думал, что без этих ласковых, мимолетных касаний жить он уже никогда не сможет; не столько они отзывались легкой щекоткой на мягкой коже, сколько гладили сердце. Его сердце так давно никто не трогал так нежно и трепетно. А теперь его можно наверное только разорвать на части. Оно теперь, кажется, и вовсе ему не будет нужно…       Эту рухлядь давно уже разгребли и оставили так, как оно есть, ничего с ней не делали. Миша и не хотел, чтобы кто-то еще это трогал. Не хотел, чтобы чьи-то грязные руки касались останков некогда города, на тот момент сводящего концы с концами.       По чужим могилам ходить нельзя — покойника разгневишь. Тогда он, верно, должен пребывать уже в бешенстве от того, как часто сюда ходит Московский.       Он старается вести себя тихо, чтобы не нарушить стоящего здесь покоя, безмолвия. Ничто не осмеливается шуметь, мешать ему — или им.       Мой милый, ты заслужил покоя.       Он садится прямо на землю. Холодную, мокрую. Рядом с Финским заливом холодно было всегда — и оттого еще приятнее греть собственные пальцы в чужих ладонях. Жаль что те руки сейчас наверняка еще холоднее, чем дувший с моря ветер. Миша вздыхает. Неуютно ерзает, подтягивая к себе колени. Легкий шум навевал лишь только свежий бриз, в котором Московский пытался поймать знакомые отголоски, старательно прислушиваясь.       — Саша…       Сколько бы он ни звал — Саша не отвечал ему уже как почти восемьдесят лет. В этом году он бы отметил свой юбилей. Миша обязательно не забудет принести букет нежных белых роз к развалинам Зимнего дворца. Туда, где, по его предположениям, и находился Большой зал, в котором они с Сашей так любили танцевать, и неважно одни ли или под наблюдением чужих глаз.       Время не залечивало раны, а как будто бы только сильнее заставляло их раскрываться, кровоточить. Он чего только не перепробовал, на самом деле: пытался забыться в работе, в делах, перекрыть себе дорогу к стертому городу, но каждый раз все равно возвращался. Миша не мог не возвращаться, не мог не надеяться, что его здесь ждут. Ему снилось каждую ночь, как Саша, растрепанный и босой, бежит к нему через весь царский двор, чтобы встретить, обнять, поцеловать. Но стоило только Московскому открыть глаза, он понимал, что целовать, обнимать и встречать его больше некому. Саша не восстанет из этой разрухи, хотя Миша не видел его тело и до сих пор надеялся, стараясь не думать о том, что оно просто погребено слишком глубоко, и его уже просто не достать.       В своей квартире Миша разбил или завесил все зеркала, все отражения. Невозможно было смотреть на себя, который, вроде, и не он вовсе: красноглазый, коротко стриженный, снова и снова твердящий лишь одно.       Это ты его убил.       Осколки царапали, заставляли костяшки пальцев болеть, но это проходит быстро. Жаль, что его внутренняя боль, которой просто некуда деваться, не проходит так же скоро.       — Сашенька…       Сашенька не отвечает ему до сих пор.       — Саша, ну пожалуйста…       Миша дрожит, — то ли от холода, то ли от нахлынувших чувств, — с надеждой оглядываясь по сторонам, думая, что Невский Романов не останется глух к его просьбам. Но он даже не ощущает его поблизости. Он вообще не ощущает ничего кроме того, как сильно в груди болит. Но к этому он привык еще давно.       — Прости меня, — шепчет Московский, содрогаясь, обнимая себя руками. — прости, прости, прости, я…       Я тебя забываю.       Он клялся, божился, писал в письмах: «Такого, как Вы, очень трудно забыть, Александр Петрович». Но Миша забыл как-то чересчур легко, не прикладывая даже особых усилий. Саша медленно покидал его разум — единственное место, где он еще мог жить, где он еще мог оставаться рядом.       — Неужели ты… ты так ненавидишь меня? Ты оставишь меня? — Миша разговаривает с абсолютной пустотой, с Финским заливом, в плеске волн которого он не может ни слова разобрать.       Он холил, лелеял надежду на то, что будет, как в фильмах, сериалах: поднимется легкий ветер, и чей-то нежный голос мимолетом шепнет на ушко тихое «я рядом». Но рядом не было никого. Он совершенно один здесь, и Миша, кажется, впервые ощутил всю тяжесть этого одиночества. Абсолютного. Безнадежного.       Он плачет, дрожит, просит вернуться.       — Пожалуйста, Саша, ты же слышишь меня? — он утирает рукавом горячие слезы, оглядываясь и оглядываясь. — пожалуйста! Пожалуйста, не уходи…       Саша непременно заслуживает покоя. Может быть, он и от него просто-напросто устал, оставляя и его тело, и его голову, уходя в далекое-далекое плавание, к отцу. Но Миша все пытался докричаться, дозваться:       — Мне тяжело без тебя… Саша. Сашенька. Ну пожалуйста… на немного, на чуть-чуть… дай мне тебя увидеть, Саша! Ты слышишь?       Ты не слышишь.