Следы чешуи

Нёвиллет не человек — истина, вложенная в центре золотого блюдца правды и небрежно прикрытая сверху человеческой формой. Нужно быть слепым, чтобы не заметить. Настоящим глупцом, чтобы игнорировать разбросанные старые чешуйки змеи. Пусть взгляд Ризли и не видит всех цветов радуги, а удары кулаками он предпочитает больше точно брошенных слов, столкнулся он с этой аккуратно припрятанной правдой очень давно. На улицах Фонтейна и между газетчиками гуляют слухи о точно не человеческом возрасте Верховного судьи, который ещё сотни лет назад успел привести в общество Мелюзин. Потом достаточно обычной наблюдательности. Ведь небо всегда темнеет вслед завершающему приговору, с ударом грома сотрясающего зал суда Эпиклез. Но всё это — не подтвержденные суждения и мысли, прикрытые ладонями, вежливыми улыбками и рамками общественного этикета. Жители Фонтейна всегда предпочитали четкие доказательства вместо поспешных теорий и городских легенд. Иначе бы все давно поверили в лживое небо и существование второго Гидро Архонта. То, что оказалось перед Ризли — неопровержимые факты. Следы улик на месте преступления, ставшие частью его жизни вместе с зачастившим в его кабинете самим месье Нёвиллетом. Будь это короткая деловая встреча, затянувшаяся чашка чая со светской беседой или специально растягиваемое, сумбурное прикосновение их губ вдали от посторонних глаз. Своими же губами Ризли чувствует и клыки. По-опасному вот-вот готовые проткнуть кожу и до блеска острые. Есть и язык, по-змеиному длинный и утончающийся на конце, что едва заметно высовывается, слизывая остатки поцелуя или небрежно прилипшие крошки эклера. Остроконечные уши уже повседневный атрибут, едва ли способный удивить или даже вызвать косой взгляд от коренных жителей Тайвата. Но не чешуя, обрамляющая кожу судьи подобно морской пене. На задней стороне шеи, тянущаяся до самых мочек ушей, на предплечьях и так искусно покрывающая изгиб талии. Всегда аккуратно прикрыта локонами волос, тканью, или несколькими слоями косметической пыли. Но всё это разбивается в беспорядок. Сбрасывается на пол цепкими руками самого Ризли, тянущегося к прикосновениям, подобно изголодавшейся по ласке собаке. Словно каждый последующий раз новый. Бессовестно упивающийся своей вседозволенностью и полным отсутствием границ. Он словно отколупывает застывшую тонкой шелухой краску, стремясь увидеть настоящий цвет, сокрытый от чужих глаз и мира. Истина — шедевр в своём первозданном, незапятнанном виде. Но даже это лишь первая ступенька в бесконечную, закручивающуюся спиралью бездну, на дне которой скрыта правда. Она манит, но никогда не раскроет свои награды и опасности раньше времени. Можно только зайти дальше, глубже и осознать, что выбраться больше не получится. Есть путь только вперёд. И Нёвиллет едва ли пытается скрыться или уйти. Наоборот, раскидывает всё больше улик, специально оставляя дорогу из хлебных крошек. Терпеливо ждёт в самом конце, то ли в роли финального противника, то ли главного, такого желанного приза. Игры в детективов и сыщиков под взглядом архонта и божественной машины всегда наскучивали Ризли. Когда-то давно он не планировал собирать этот пазл, но так легко увлечься, а детали сами попадают ему под пальцы и становятся частью одного целого. Длинные синие локоны, спускающиеся вдоль белоснежных волос: слишком плотные, гибкие и имеют странную роговую структуру, как усы у омара или стебель жилистых водорослей. Загораются изнутри слепящим светом, когда Нёвиллет злится и напряженно сжимает пальцы в кулак, предполагая, что никто не видит. Когда в секундном экстазе он задирает голову назад, обрывая человеческие стоны на морское шипение и раздирающее горло рычание. Зрачки — всегда треугольные щелочки. Они никогда не сужаются на яркий свет, никогда не округляются, лишь сжимаются сильнее, до самой тонкой, пристально следящей нити. Или вовсе тонут в белках. Нёвиллет не спит. Он так старательно пытается отыграть самую банальную человеческую вещь, необходимую, как первый вздох и последний глоток воды. Проваливается в мелочах. И, может, никто бы никогда не заметил эту деталь, останься личное пространство и время провождение Верховного судьи за семью печатями и толстой дверью рабочего кабинета. Но Нёвиллет добровольно сорвал все замки и пустил внутрь собственного личного пространства Ризли. А может, это сам герцог в наглую пробрался внутрь через окно? Оставил грязные отпечатки лап, по-хозяйски обнюхал и отметил своим запахом все вещи и потом бессовестно залез на чистую кровать. Оттуда его так и не согнали. Они спят вместе и по сей день. Делят один матрас и одну общую обоюдную игру, правила которой даже не обговаривались. Где Ризли после затянувшегося рабочего дня надо закрыть глаза и погрузиться в собственное сознание, а Нёвиллету расположиться рядом. Вытянуться по струнке, прижаться вплотную и закрыть глаза, отказавшись от движения на следующие семь часов. Судья никогда не изменяет ритм своего дыхания, всегда ровное и глубокое, как механическое тиканье часов. И сердце его бьётся медленно и слабо, с точностью застарелого механизма. Кожей и вторым чутьем, что вскрывает замыслы заключенных, Ризли чувствует, как с двух часов ночи по шесть часов утра Нёвиллет смотрит на него. Не отрываясь. Не моргая и даже не двигаясь. А порой кажется, что и вовсе не дышит. Несёт собственный ночной пост, оберегая чужой сон и покой. Ризли никогда не разрушал эту накинутую иллюзорную вуаль. Не пытался прервать маленький спектакль, прекрасно продолжая отыгрывать личную роль ничего не ведающего и до смерти уставшего после работы смертного, засыпая без задней мысли и чувства беспокойства. И встать нужно тоже четко и по расписанию, с гулом настенных часов и топотом лапок мелюзин за дверью кабинета, которые уже обеспокоены утренними отчетами и долгим отсутствием герцога и Верховного судьи. Они оба плохие актеры второсортного спектакля, которых заставили отыгрывать роль людей против их же собственной воли и природы. И теперь настоящая сущность столь рьяно рвалась наружу. Сцена трещит под тяжестью, реквизит падает, а занавес даже не думает закрываться. И всё же Нёвиллет оказывается именно тем, кто снимает маску и обрывает кулисы. С ему свойственной театральной элегантностью и не малой педантичность, выработанной за не озвученные годы работы внутри стен Эпиклеза. — Я хочу показать тебе. Нечто очень важное и личное, то, что я могу и готов показать только тебе. Здесь и сейчас. Они стоят по пояс в воде. Далеко за городом и ещё дальше от цивилизации и всякой разумной души. Здесь, на берегу мирно сопят тюлени, звенят всполохами искр стаи светлячков. И только мелюзины знают тайную дорогу в укромный уголок, но они никогда не лезут в дела, их не касающиеся. Нёвиллет привёл Ризли сюда под руку, отвечая на все вопросы мягкой улыбкой и более твердой хваткой на сжатых вместе ладонях. Чудный кусочек девственной природы, не тронутый прогрессом и суматохой последних сотен лет. Даже воздух, кажется, дрожал от первобытной энергии гидро и нечто незримого, застывшего холодным воском в пространстве времени. Всё озеро — идеально круглое, словно зеркальное отражение небесного ночного светила. Волны качают на своих гребнях диск полной луны, наполняя темноту оскольчатыми бликами и серебряным туманным ореолом. Место сказочное, призрачное, словно проникшее в реальность из снов и стёртых насильно воспоминаний. И глаза Нёвиллета тоже теперь светятся. Как и рога на голове. Но это не секундное наваждение или случайный блик, лишь плотная и осязаемая реальность, до которой можно прикоснуться. Руки Ризли сами тянутся вперёд, обрамляя прикосновением пальцев знакомые, но и в то же время такие другие черты лица: линию челюсти, срез скул, прорезь седых волос. Нужно убедиться, что всё это действительно реально. Не исчезнет в следующую секунду. А Нёвиллет вкрадчиво делает шаг в сторону, заходя глубже в воду и ближе к центру озера. И Ризли так невольно, поспешно и по глупому, как потерявший хватку родителя ребёнок, эмоционально хватает судью за руку и тянет на себе. Сам не знает, чего испугался. — Всё будет в порядке, — Ризли держит голос ровно, но вопрос и сомнения дрожат на кончиках губ. — Всё будет в порядке, — вторит его словам Нёвиллет, кивая. Он не пытается вырвать или поторопить. Ждёт, когда Ризли сам позволит ему идти дальше. Погрузиться под поверхность воды до самой макушки, а потом и вовсе бесследно исчезнуть под ней, без единых брызг и кругового всполоха волн. Томясь в ожидании по пояс в воде, Ризли нервно сжимает край уже мокрой рубашки. Растерянно водит взглядом по пустой водной глади, что с каждой секундой напоминало холодную бездушную пустошь, покрытую тонкой корочкой серебряного льда. И потом озеро ломается. Точно по середине. На два идеальных ровных осколка, где между струится темная, растущая трещина. Она бурлит, поднимается к небу кольцами, взбивая воду белоснежной пеной и разлетающимися прозрачными осколками. Хвост, гребень, голова. Детали становятся целой массивной фигурой, что теперь возвышается над поверхностью озера. Протыкает своими светящимися рогами небосвод и разделяет своим телом мир на два вместе с горизонтом. Необузданная сила, что отбрасывает тень на нынешний порядок и законы. Реликт прошлого величия, оставшийся, несмотря на продолжительные попытки богов и Селестии истребить его из этого мира. Не оставить ни следов, ни призрачного эха. Драконы встречались в сказках. В старых легендах и в виде окаменелых ископаемых размером с дом на соседних островах. В молвах из далеких земель, где они преклонили свои головы и сложили крылья, смирившись с новой судьбой и устоями мира, забыв о прошлом величии и троне, что когда-то принадлежал им и только им. Дракон смотрит на Ризли сверху вниз. Его глаза сверкают вместе с холодными звёздами. Но эти упали на землю и обратили свой взор на простого смертного. Того, что стоит и трясется промокшим осенним листом под давлением необузданного ветра, острых, поднявшихся со дна волн, и неожиданного смятения. Последнее внезапным штормом обрушивается на разум и прежнюю сдержанность Ризли, ускоряя сердцебиение до дикого галопа. Но страха нет. Даже капли. Даже в тех, что скатываются вместе с потом по взмокшей коже Ризли. Можно ли с восхищением смотреть в чрево древнего монстра, который только что открыл свою зубастую пасть, способную проглотить и солнце, и луну? Ризли даже не пытается стереть улыбку. Возможно, это безумие. Вспышка адреналина в его крови, подгоняемая притоком элементальной энергии, что теперь дрожит в воздухе вместе с запахом озона и водной пыли, оседая в волосах и шерсти капюшона. А может, всего лишь банальное человеческое доверие. Или как там её по-глупому называют смертные? Любовь? Пробивающая все законы, правила и внешние телесные границы. Она стоит во главе всякой благодетели, но и множества бесчисленных грехов. С ней же окутанный, словно дурманящей дымкой, Ризли завороженно двигается вперёд, заходя глубже в озере, вместо того, чтобы бежать. Испуганно искать выход и прятаться за ближайшим камнем. С искренностью мальчишки, что тянет ладонь навстречу солнцу, он смотрит на светящуюся переливами морского серебра чешую, обрамляющую морду дракона новым созвездием. Ещё немного, ещё несколько слепых шагов и холодная вода сомкнется у горла герцога, хлынет в уши и рот. И ведь Ризли действительно не смотрит никуда, кроме как в верх, только на Нёвеллета. Слепая самоуверенность. Ослепленная зачарованность. И уже сам Нёвиллет сокращает оставшееся расстояние между ними. Опускает голову и ведёт мордой вперед, упираясь носом в подставленную руку. Рука Ризли горячая, как случайно упавший маленький уголёк, но дракон ощущает каждое его движение. Как и видит каждую волну перемен и морщин на чужом лице. Ловит и впитывает с жаждой потерявшегося в пустыне путника. Всегда мало. Никогда не достаточно. Ранее в форме человека — это едва ли значимая потребность и нужда, которую можно проигнорировать или утолить небольшой каплей. Теперь всё ощущается по-другому. Виднеется по-другому. Возвышаясь над человеком, дракон наконец-то может лицезреть всего Ризли, каждую его деталь, момент, секунду жизни. А драконы известны своей жадностью. Необходимостью собирать, присваивать и хранить. Эгоистичность и жадность — одни из множества инстинктов. Разница размеров между ними теперь, как между кузнечиком и лениво поймавшей его кошкой. Одно неверное движение, увлёкшая своим весельем игра — и лапки глупого насекомого окажутся случайно переломаны, а крылья надкусаны. Так что Нёвиллету приходится быть аккуратным. Терпеливым. Он не столь человечен в этой форме, но в самом Ризли этой человечности более чем достаточно. Напомнить, поделиться и стать опорным якорем. Голод утихает. Ясность ума возвращается тёплым приливом и нежным бризом. И не будь уверен в себе и своей сдержанности, Нёвиллет никогда бы не подверг герцога бездумной опасности из-за простого желания покрасоваться, пощекотать себе нервы или более глубокого, первобытного. Но причина раскрытия правды и всего фарса не в этом. Продолжая играючи перебирать и прочёсывая пальцами бледную взмокшую шерсть дракона, по которой капельки воды скатываются, как маленькие жемчужины, Ризли не может сдержать ухмылку. Желание потянуться ещё ближе. И вовсе упасть вперёд, откинувшись телом на большую морду, которая с готовностью ловит, как подставленное в нужный момент плечо. Концентрированная элементальная энергия колит пальцы, а промокшая и вязко прилипшая к телу одежда уже едва ли сдерживает тепло, повиснув тяжелым грубым мешком. Но Ризли не ощущает холода. Игнорирует, растапливаемый другим теплом, что ютится вместе с искрами счастья и комфорта где-то в груди. Он готов уснуть так и здесь, под покрывалом звёздного небосвода и взглядом существа из глубокой древности. Так же, как он поступал все ночи на протяжении последних нескольких месяцев. Нёвиллет продолжит сторожить его покой до следующих лучей утреннего рассвета. — Хэй, помнишь, я говорил, что буду любить тебя, даже если ты превратишься в червяка? — Приподнявшись, Ризли вскидывает голову и выкрикивает, надеясь, что его слова достигнут ушей на массивной рогатой голове, — Я человек своего слова и дела! Заявление. Вызов. Правда. С дерзким оскалом Ризли оставляет игривый и быстрый поцелуй на большой драконьей морде так же, как обычно чмокают в нос собак или особо смирных лошадей. Ни капли уважения и почтения к существу, переродившемуся после апокалипсиса и возглавляющему в настоящем не только зал суда Фонтейна, но и небесный трон Тейвета в прошлом. Но сейчас это всё не важно. Потерянное прошлое и ненадежное будущее, оказавшееся под лезвием пророчества — всё смоется водой и затянется безжалостным течением времени, которое всегда будет бежать только вперед. И перед этой необузданной силой неизбежного Нёвеллет позволяет себя задержаться. Насладиться моментом длинной в несколько секунд и жалких мгновений. Отбросить все прежние переживания и мысли, полные ответственности за Фонтейн, чести Верховного судьи и долга перед Гидро архонтом. Оставленный в тишине и без внимания, Ризли решительно старается забраться дальше и выше на склоненную, задумчивую морду. Дракон, то ли подначивая то ли вовсе случайно, обрушивает на герцога тёплое дыхание и облако брызг из раздувшихся ноздрей. Завтра всё привычным строем вернутся на круги своя, став спрятанным за пазухой и на задворках сознания секретом. Завтра подождёт.