Йен и Ель

1 Густой лес казался пустым и необычайно холодным. Огромные сугробы медленно рассыпались на мелкие кучи от ног грузного человека. Большое, плотное и косматое существо тяжело ступало по свежевыпавшему снегу. Из-под чёрных бровей выглядывали угрюмые глаза, ищущие первую жертву. Топор медленно волочился по снегу, прокладывая тонкую линию жизни, которую ему суждено оборвать, как только его тупая сторона перестанет касаться запорошенной земли. Прежде гордые молодые, ели вжались в почву, ища в ней хоть какого-то тепла, однако это было тщетно, сама земля была угрюма. Она страшилась, ожидая разлучения с одной из своих дочерей. Существо, больше похожее на медведя, нежели на человека, остановилось и потупило взгляд в землю. Тяжёлый вздох его осел и растворился в страдании леса. Пар его дыхания донёсся до ели, ставя на ней клеймо смерти, растопив одеяло из снега, что изо всех сил пыталось её сокрыть. Топор оторвал свою макушку от земли. Час суда пробил. Казнь назначена. Человек занёс топор над стволом содрогающейся ели. Лес словно вымер. Опустел. Животные сбежали наутёк или попрятались в своих пристанищах. Метель ослабила хватку, прекратила выть. Наступила умоляющая тишина. Мужчина слышал только звук собственного моргания и страдания ели. Голова его была совсем пуста. От первого удара топора птицы полетели прочь. Каждый следующий удар ужасным грохотом отражался на плеве тишины. Удары шли в такт. Размеренно и бесчувственно. Плач дерева трещал на всю округу, но вскоре замолк навсегда. Его поредевшие и полысевшие ветки так и остались брошены на снегу. Всё нижние конечности уничтожены. То, что осталось, труп, навеивающий только ужас, больше никогда не почувствует жизни. Приговор приведён в исполнение. Иголки ужасным калейдоскопом так и останутся лежать на земле, пока их не похоронит снег. Мужчина безжалостно взвалил на себя труп. Безжизненное тело волочилось остатками былой красоты по снегу, оставляя всё больше своих частей, пытаясь за что-то зацепиться, чтобы остаться похороненным в лесу. 2 Последний огонёк свечи потух, оставив мальчика в кромешной тьме. Мрак и холод сразу же обступили Йена со всех сторон, и выжигающей болью, словно сотни иголок, начали изъедать кожу. Но надежда ещё теплилась в его теле, оборванный кусок рваной бумаги успел запечатлеть его желание. В преддверии нового года, оно выглядело совсем просто, даже для воспитанника детского дома. «Найти того, кто меня полюбит» - гласила надпись, неровными буквами почти нацарапанная на клочке бумаги. Совсем скоро на праздник прибудет долгожданная ель, и все мальчишки и девчонки сбегутся на это зрелище, лишь тогда Йен сможет вынырнуть из чуланчика, в котором прятался в который раз. Коридор за дверью скоро наполнился радостными возгласами и бесконечно долгим топотом ног. Йен знал, что не все успели прибыть на предстоящее событие, однако больше он ждать не мог, только не в этот день. Едва тремор покинул его руки, как дверь отворилась, и яркий манящий тёплый, но лживый свет ослепил мальчика. До боли жмурившись от света он проник в коридор. Следующая задача была ещё сложней: незаметно добраться до той самой ели. Йен и сам не заметил, как после обещания живой ели, он стал чуть счастливее. Каждый год он был как в страшном сне, никогда не посещал праздники. То не имело смысла, подарки его бы всё равно отняли, а значит лелеять радость нового года бессмысленно, ничто нематериальное не способно доставить детям радости, если они всецело отданы грусти. Но сейчас иное дело - живое дерево, шанс приобщаться к природе. Йен плотно сжал бумажку в ладони, та громко зашуршала и слабой болью оставила след на пальцах. Он ринулся вперёд, но не успев сделать и шага почуял, как омерзительно-горячая рука, гигантских размеров, продавливая нежную плоть, ложиться на плечо. Затаив дыхание Йен медленно поворачивал голову. - Тебя только и жду, сопля, - дикими глазами смотрела на «соплю» толстая безобразная рожа, со всех сторон кажущаяся аляпистой из-за гроздьев прыщей. За уродцем притаились ещё две фигуры: одна жилистая, кривая, безбожно сухая, вторая низкая с заячьей губой. То был единственный страх Йена - именно те, от кого в этот раз он прятался слишком неудачно. «Поспешил...» - грустно, но безмолвно подумал Йен. Он не мог позволить того, чтобы тень страха пала на его лицо. Безжизненно отведя взгляд, мальчик смотрел в одну сторону. - Что же первый красавец не спешит поглядеть на ёлку? - ехидно спросил сухой. - Морда у него как ёлочная игрушка! - совсем нечленораздельно крикнул низкий, однако после его слов хохот воцарился страшный. Аляпистая рожа взглянула на Йена с ещё большей устрашающей гримасой. - Знаешь, чего не хватает красивому шару?.. Красивого орнамента! - с этими словами заросший прыщами мальчишка вознаградил «соплю» грубым ударом в щёку, у виновника торжества потемнело в глазах, едва до него достали руки, как он шлёпнулся на пол. Прыщи смотрели свысока, довольствуясь своим превосходством. Йен, ошеломлённый столь бестактным нападением и сам не понял, как разжал руку с заветной бумажкой. Глаза сухого только и ждали, за что же ещё можно зацепиться в оскорблениях. - Что это там за клочок туалетной бумаги? Любовная записка?! - пренебрежительно огласил скрюченный результаты собственных наблюдений. Хоть Йен ещё не успел прийти в себя, но инстинктивно бумажка вновь оказалась заключена в кулак. Это не могло не вызвать подозрений у лидера группы. Резким движением уродец наступил «неженке» на руку, прижав к полу. Йен невольно вскрикнул и от неожиданности вновь освободил заветный клочок бумаги, тут же один из сорванцов выхватил записку - единственную надежду на что-то хорошее. Нужно было бежать, «сопля» знал это прекрасно, но не сегодня. Только не сегодня, не в день, который по идее является фундаментально хорошим. И это стало главной ошибкой: мальчишка дёрнулся в надежде выхватить свою мечту, излитую на бумаге. Мера пресечения была страшной: коварный башмак уже летел навстречу хрупкому телу. От боли в животе Йен скорчился на полу. - Это что, шутка, мистер «любимчик всего дет. дома, которого обязательно возьмут первым»?! - бумажка была прочитана и издевательски истолкована. Брызжа слюной прыщ продолжал: «Как ты смеешь?» - раздался глухой удар. - Я спрашиваю: как смеешь ты, всеми обожаемый любимчик удачи что-то бормотать о чём-то хорошем?! Зажравшийся идиот, да ты и рубля не стоишь! Если бы не твоя морда, кому бы ты сдался, ничтожество?! Череда пинков прошлась по всему телу мальчишки. - Но ты погоди! Сейчас я покажу тебе, кто ты на самом деле! Не останется от твоей красоты, сопля, ничего!.. - Мать тебя родная не узнает!.. Если она бы была! Ха! - подхватил второй. - Меня хотя-бы матери не бросали, как вас... - почти шёпотом сказал Йен, терять больше было нечего: его уже бьют. А хотя-бы в новый год нужно что-то менять. Глумление на секунду прекратилось, но лишь для того, чтобы прыщ впитал в себя ещё больше злобы и с новым задором пинал мальчишку. Но планам его не суждено было сбыться. - Эй, кто там! Праздник уже начался! Идите быстрее! А то всё разберут! - раздался голос с нижнего этажа. Обладатель безобразной рожи немного остыл. Лицо его всё ещё горело, а кулаки чесались, однако терять что-то ради избиения простого «ничтожества» ему никак не хотелось. Поставив последнюю точку в виде плевка, что вышел настолько косым, что не попал, прыщ скомандовал своей шайке убираться. Когда шаги перестали быть слышны, Йен поднялся с пола. Лицо его тоже горело, но совсем от иного. Недавно красивые и изящные черты лица были затуманены чередой припухлостей. Теперь он со всей своей одутловатостью действительно походил на шар для ёлки. Бумажка разорвана в клочья, а искать другую совсем нет времени, да и если кто увидит, то, вероятно отнесётся так же, как и в этот раз. Делать было решительно нечего, быть может, если он хотя-бы издалека, мельком, взглянет на ель, это хоть немного вернёт вкус к жизни? Тем более, что оставаться здесь было опасно, если кто-то из взрослых обнаружит его здесь, его насильно отведут на «праздник». Опасаясь догнать своих мучителей, он медленно сползал по лестнице. В задорной суматохе дверь во дворик, куда и поставили ель, была открытой. Детишки разных возрастов уже сплелись руками и топча снег в кашу обводили ёлку незатейливыми кругами. Наблюдая за этим действом Йен и сам не понял, как вновь начал мёрзнуть. Чужая слюна, попавшая на волосы, обратилась в лёд. Дрожь пробирала всё тело, но глаза Йена неотрывно смотрели на вздымающуюся за спинами детей вершину ели. Руки его сводило, но оторваться от зрелища он не мог. - Ты или выйди на улицу, или дверь закрой. - послышался голос из-за спины. - Что? - голос девочки вывел Йена из ступора - он обернулся, теперь он и правда ощущал все тяжбы мороза. - Если планируешь заболеть - хорошо. Но не мешай мне сидеть в тепле. - юная собеседница была истощена, хоть лицо её было сокрыто за собственными неопрятными волосами, но из-под них проглядывались сильные ожоги, пронзавшие с одной стороны всю щёку, а с другой лишь часть лба. - Извини... - растерянно ответил мальчик, - Я не открывал дверь, а просто смотрел... И засмотрелся... Почему ты не на улице? Праздник же. - Делать там нечего. Сладкие сюрпризы кто-то отберёт, а блуждать вокруг деревьев я бы предпочла одна. И желательно вокруг живых. Поэтому я «болею» и на улицу мне нельзя. - В этом году ель как раз живая. Я только за этим здесь. - Она мертва. И уже давно. Это всего лишь труп. Призрак былого величия. Подумай сам - её уже срубили. - Как это? Она же названа «живой», разве она не должна быть в каком-то горшке? - Какой ты наивный. Сгубить красоту ради праздника проще простого. Ничто не ценят нынче люди. Если бы пытались сохранить... Вон, даже глянь на своё лицо. Хотят и его уничтожить. - Я бы и сам рад. Цена мне, говорят, только во внешности. Какой толк от внутреннего, если все смотрят на другое? - Стало быть, ты не из их числа? Хотя, вопрос глупый, ты бы даже разговора со мной не завёл, как и все прочие. - Пока меня бьют, я лиц не вижу, так какое дело мне до красоты? Как я вижу, бить ты меня не собираешься. Хотя-бы пока что. Так что для меня ты уже красива, красота она же в душе. - Какие низкие у тебя стандарты, всего-то не бить довольно просто... Ель тоже была красива, пока её не срубили. А сами люди словно мёртвые деревья, их тоже давно срубили, и теперь они только и делают, что гниют изнутри, ожидая собственной смерти. - Только не ты, ты дерево, которое было слишком неприметным, чтоб его срубать, зато в тебе ещё течёт жизнь, а жизнь - это красота. - Быстро ты делаешь выводы. Или подобные речи давно были у тебя в голове? Говорить такое первой встречной не очень-то вежливо. - Я просто рад, что могу хоть с кем-то говорить без предвзятости. Не знаю, слышишь ли ты меня, но хотя-бы слушаешь, это уже чего-то стоит... Откуда ты здесь, я раньше никогда не видел тебя? - Недавно попала из другого места, потому что кто-то дурной решил, что родственники должны жить вместе... Но это неважно. Вероятно, наш короткий разговор первый и последний. Здесь не жалуют общения между мальчиками и девочками, разными группами, уродами и красавцами... - Здесь вообще никого не жалуют. - перебил незнакомку Йен. -... Тебя будут бить за общение с «уродиной», а меня за то, что я «подмазываюсь» к тому, у кого якобы большие перспективы, и на чью сторону мир больше благосклонен. - Неужели ты тоже думаешь, что если бы кто-то в этой глуши забирал детей, то выбор бы пал на меня? - Конечно нет, здесь все уроды и калеки, и морально и физически. Взяли бы того, с кем было бы меньше проблем. А у тебя лицо всю жизнь синее. - О, как же, я ведь «такой красивый, и всё гублю себя драками». - Знаешь какой плюс в шрамах на лице?.. - таинственно спросила девочка, - Под ними синяков совсем не видно. Немного сдавленный смех вырвался из уст обоих, больше позволить себе из них никто не мог, иначе идиллии настал бы преждевременный конец. После некоторого затишья Йен продолжил. - Не знаю, может и правда у нас не выйдет больше разговоров, но в таком случае мне нужно знать твоё имя, как иначе мне тебя запомнить? - Нет имени. У таких мелких людей как я их не бывает. Да и лучше запоминать людей как людей, а не как кличку... Но, если очень хочется, то можешь думать, что меня так и зовут -«огонемордая». - Как красиво. Лично меня вообще «соплёй» нарекли. А зовут меня... - он не успел договорить, на пороге возник ещё один неприглядный человек, на сей раз из более старшей группы, из той, в какой была сама Огнемордая. Вошедший жадно шмыгнул носом, втянув многочисленные сопли в себя, щёлкнул языком и презрительно посмотрел на присутствующих. Он явно был недоволен происходящим. - Даже дверь не прикрыли, гады. - пробурчал высокий мальчик, хлопнув дверью, его глаза метались от Йена к незнакомке, он явно что-то подозревал, - Тебе мало было ожогов? Всё ещё смеешь привлекать к себе внимание? Ещё и к каким-то недоумкам младше себя? Как же ты опустилась! - обратился шпала к Огнемордой. Решительными шагами незнакомец направился к девочке, это ясно давало понять, что они не просто знакомы. И хоть страхи бурлили в горле, Йен так же решительно двинулся в сторону проходимца. - Не лезь, гад! Хочешь, чтоб я и тебя уродом сделал, а?! Думаешь, что можешь пользоваться другими людьми из-за своего превосходства? Да ты ничто! - незнакомец молниеносным движением притянул к себе Йена, схватив за горло. Пока руки плотно сжимали шею, «сопля» пытался отбиваться, наотмашь махая кулаками, пару раз костяшка так и влетала в худые щёки мучителя, но значительного вреда не наносила. Спасение пришло быстро, но ко всему прочему принесло лишь новые проблемы. Дверь пафосно отворилась, и на этот раз в проёме возникла грозная и высокая фигура воспитательницы. - Кто разрешал вам уходить с праздника? Да ещё и драться удумали! - истерично крикнула женщина писклявым голосом, - Идите прочь и ожидайте наказания, а ты, Йен, останься! - властность этой особы была неоспорима - и говорить не стоит, что происходит с людьми, когда один и тот же человек главенствует над ними с самого детства, так ещё и применяя разные физические меры наказаний. В сущности, всё было просто: один самый главный почти животный страх, не поддающийся воли разума захватил обоих мальчишек. Хорошо, что Огнемордая не знавала таких страхов, но была достаточно покорной, чтобы прекратить попытки разнять дерущихся и незамедлительно скрыться. Комната постепенно начала прогреваться, а вместе с чувствительностью в конечности возвращалась дрожь. Воспитательница села напротив Йена и укоризненно взглянула в его большие синие глаза. Они ещё были объяты слезами, без остановки катящимися от уже прошедшего удушения. - Ты говорил, что ты не лезешь в драки. Ты говорил, что синяки твои вызваны насилием лишь над тобой. И что теперь? Разревелся здесь из-за того, что сам и устроил. - голос женщины был вкрадчив, от чего терзал ещё больше, кажется, как минимум подзатыльника не миновать, - Ты ведёшь себя как маленькая девочка! Что за вздор?! Ты не имеешь права плакать. Ты разве не понимаешь, что это портит твоё лицо? Лицо того, кто представляет наш детский дом перед всеми. Ты всегда должен оставаться приличным, ты не имеешь права нас подводить. Синяки тебе - не простая забава, не украшение. Это позор. Клеймо. Да и на ком? У единственного, у кого есть шанс обрести семью. Йен захныкал, он более не мог себя сдерживать. Боль в горле и на щеках никак не играла роли. Тоска, страх, печаль и горесть избороздили его лицо. Осознание того, что он важен лишь как предмет любования, предмет для отвода глаз, показатель того, что в детских домах дети исключительно несчастные, но никак не злые; как украшение коллектива, как восковая фигура, в чьи обязанности входит не предъявлять претензий и видом показывать, как здесь прекрасно, и что от нахождения здесь дети только хорошеют - мысли взыграли в нём новой кручиной и обидой. К щекам вернулся жар, и по ним потекли слёзы. Этот нелепый фарс, идущий уже какой год, порядком поднаторел и надоел. Но в ответ на всхлипы раздалась лишь громкая пощёчина. - Что ты творишь?! Хочешь показать, какой ты непокорный негодник? Знаешь, что с такими делают?.. Я тебе ясно дала понять: твои нелепые слёзы никого не интересуют, но извращаться над своим лицом, делая его мерзким и одутловатым, я тебе не позволю! Ты просто не имеешь права реветь и хныкать, ты обязан быть идеальным. Так что засунь в себя свои эмоции, показывать их никто права не давал!.. А теперь вернись к себе и подумай, как ты нас всех позоришь. Ещё и на празднике. 3 Йен вновь оказался заточён в своей комнате. Постепенно и она начала наполнятся детьми, соседями, раздухарёнными во время праздника. Накал страстей радости был высок, никто не хотел его сбавлять, а уж тем более обрушивать на «соплю». Но то было даже лучше, в сторону Йена внимание могло быть лишь по одному поводу, а потому отсутствие внимания - уже праздник. Говоря между собой, соседи улеглись спать, дали отбой, и мёртвая тишина повисла вокруг. Йен не желал ложиться, он так и остался сидеть на кровати, поджав колени, и неотрывно глядел в одну точку. Мысли неслись быстро, нигде не задерживаясь. Ухватиться за них было невозможно, а потому они бесследно исчезали в бездне головы, а затем перерождались в иные, но созданные и повествующие лишь из и об одном. Спустя ещё четверть часа в комнату вполз тонкий лучик неяркого света, дверь тихо и пронзительно скрипнула, привлекая внимание. «Сопля» посмотрел в сторону звука, из маленькой щели на него глядел уже знакомый глаз, припрятанный за густыми тёмными космами. Мальчик тихо соскользнул с ложе и скрипнув дверью в очередной раз вышел из комнаты. - Что ты здесь делаешь? - шепнул он, - Если кого-то обнаружат после отбоя, то будет очень плохо. Ещё хуже, чем было вечером. - Я уже знаю, но такой исход меня не пугает. Это не самое страшное. Мне просто нужно было ещё раз с тобой поговорить. Но если наказание для тебя слишком страшно, тогда я не буду подвергать тебя опасности. - монотонно отвечала Огнемордая. - Ты уже пришла, а я уже вышел. Так что? - Хотела извиниться. только и всего... Знаешь, а они ведь тебе завидуют. Вообще все, и те, кто бьют, и те, кто якобы жалеют... - Да, наверное. Такова их суть, чтоб менять не себя, а других... И не извиняйся, твоей вины нет никакой. - Из-за меня ты так и не успел насмотреться на труп ели. Это важно для тебя... Хочешь, пойду туда с тобой? Надо хотя-бы выбрать место для погребения ели. - Что, сейчас? За этим проследует самое страшное наказание. Хотя, что может быть хуже того, что происходило за все эти годы? В самом плохом случае нас всего лишь убьют. Зато никто не будет помыкать своими понятиями о долге, красоте, и о том, чего можно, а чего нельзя. - Возможно, это наш последний шанс, пока ель совсем не сгнила. Крадучись они отправились в путь. Конечно, ель была всего лишь предлогом, чтобы наконец потеснить правила, и чтобы вновь встретится. Страх, похоже, исчез совсем, в эту минуту терять было решительно нечего. Проходя по одному из этажей девочку привлекли клочки разорванной бумаги, никем не убранные, они валялись на полу. Огнемордая склонилась, дабы убрать мусор. - Что ты делаешь? Разве тебя волнует здешний мусор? Он тут повсюду, а ты зачем-то трогаешь его именно сейчас. - Просто вечером кто-то дрался из-за неё. Даже я слышала этот шум, и что кто-то кричал про бумажку. Думаю, эта та самая. Мне просто интересно, что нужно написать на бумажке, чтобы тебя избили. У нас-то, конечно, всё что угодно, но вдруг что-то занятное, - распрямив клочки девочка очень внимательно соединяла их друг с другом, а затем торжественно огласила результат, но заметив, как Йен поёжился спросила, - ...Так это тебя били?.. Ты что, правда хотел найти человека, что тебя полюбит? Бить за это странно, хоть желание звучит как-то по-детски. - Иной раз сказка и баловство полезны, чтобы позабыть о реальности, это самый безболезненный и менее опасный вариант. Я хотел ощутить хоть что-то, помимо наседающих речей о том, что я злоупотребляю красотой. А в итоге всё свелось к тому же. Даже бьют только за это. Как-то грустно. - досадливо, но с ухмылкой возразил «сопля». Наконец они вернулись туда, где всё началось - в прихожую со стороны двора. Стараясь действовать как можно тише, они и не старались искать собственную одежду (по правде сказать, её там и не было), а лишь взяли первое попавшееся, то, что подошло бы по размеру. Йен спросил ещё раз, не встретят ли они охранника, на что был получен ответ, что в это время тот всегда у одной из воспитательниц. - Ты что, уже гуляла ночью, откуда ты всё это знаешь? И где ты взяла ключ от входной двери? - Я раньше гуляла по ночам, только на улице никогда не была. Здесь всех приучили спать, а потому плохо следят, что делается ночью. Ключ этот пропал не так давно, помнишь, какой был скандал? Через пару дней после этого я просто его нашла. Не знаю как, но меня уж очень плохо обыскивали. Разговор иссяк, настал самый важный и торжественный момент. Ключ повернулся в замке. Кружащиеся снежинки мигом влетели в помещение, подгоняемые слабыми порывами ветра. Улицу освещал один фонарь, нелепо светящий лишь в одну точку. Под треск мороза и хруст снега они подошли к ели. Она была ещё красива, хоть уже начала опадать. Едва Йен протянул руки к иголкам, как одна из них, покрытая прочным слоем льда, до крови распорола несколько пальцев сразу. - Какая она грустная. Борется изо всех сил, но ей всё равно предстоит умереть, - ещё одна мысль крадучись пролетела в голове Йена, зацепиться в ней было не за что, но она была столь соблазнительна, что ей сразу захотелось повиноваться. Йен склонил голову над еловой лапой и медленно приближался к ней. - Что ты задумал? - чуть ли не выкрикнула Огнемордая, догадавшись о намерениях нового друга. - Знаешь, я просто подумал, как могу избавиться от своего бремени... - И что ты собираешься сделать, взять другое бремя? Бремя «урода»? Думаешь лишать себя самого своей красоты? Только ужасный человек может губить красоту, разве ты не понимаешь, что тебя ждёт после этого? - Я гублю лишь то, что незаслуженно было моим. Я не подчиняюсь критериям значимости этих людей, это акт неповиновения. - Наоборот! Становясь уродом, другие люди не будут относится к тебе лучше, просто теперь тебя будут бить за то, что ты некрасив, и за то, что ты загубил свою внешность! - А пусть, пусть будет так! Может хоть кто-то тогда сможет во мне человека различить! Пусть бьют меня за то, что сотворю я с собою, это хотя-бы моё действие, часть меня, а не просто оболочка! - ...Мой брат, тот, что душил тебя, поставил мне ожоги на лице. Чтобы «никто на тебя не взглянул», ибо нужно оставаться «чистой». Ты думаешь, это хорошо: становится уродом после стольких лет жизни, чтобы сначала брата отправляли сюда из-за того, что «он уголовник, но по твоей вине, он лишь хотел тебя защитить», а потом и меня, ибо «ты так сильно изменилась, стала безрадостной. Да и вообще, теперь кроме своего вида позоришь нас своими истериками». Этого ты хочешь? Такого отношения? - У меня и так ничего нет, кроме моего лица. Пора бы стать тем, кем я являюсь - уродом. Это ведь и правда освобождает. Когда нет чужих ожиданий. За долю секунды мальчик уронил своё лицо в еловые ветки. Они были злы, насуплены, только и ожидали как-бы расквитаться с жалкими людишками. И Йен принимал всю эту боль в себя. По глазам катились слёзы, но он от того всё активнее шевелил ветками, впадая в неистовство, он прижимал зелёные иголки всё ближе к лицу. Плоть добровольно впускала в себя новые и новые части ели, изменяясь, терзаясь, расходясь под её давлением. Мелкие иголки отваливались от общей массы и впиваясь в лицо застревали там. Словно тысячи разгневанных ножей проходили по нежной коже. Мороз изъедал лицо вместе с иглами, капли крови, вырываясь из мелких, и не очень, ран, сразу же стыли, превращаясь в крупные алые капли, они намертво приклеивались к лицу. В конце Йен почти кричал, разрывая веником своё лицо, от горячего дыхания он не слышал и не чувствовал, как Огнеликая пыталась оттащить его от ели, истошно крича. Уже через десять минут на крик сбегутся взрослые, но красоты будет уже не спасти. Теперь он и правда, как ёлочная игрушка: красное лицо, покрытое узором из искусных шрамов и царапин, маленькие бордовые шарики, аляписто осевшие на лице, пара синяков, что теперь тоже не видны под шрамами, и еловые иголки, глубоко впившиеся в плоть. Они, словно видя в человеческом теле продолжение собственной жизни, никак не хотели его покидать.