роза для победителя

тэхён с надменной, кривой усмешкой слушает отца, что хвастается перед богатыми гостями своим вернувшимся с войны сыном, теперь уже не просто консулом, а знатным военачальником римской армии, и напряжённо оглядывает атриум, пытаясь найти среди толпы светловолосую макушку. альфа в риме второй день, и за всё это время он не видел родного брата даже краем глаза. его гордая дамасская роза с острыми шипами и дивным запахом прячется не хуже вражеских шпионов, пробравшихся однажды под покровом ночи в их легион. с какой дикой истерикой омега провожал тэхёна на войну, отчаянно цепляясь за крепкие венистые руки и позволяя требовательным губам жадно сцеловывать слёзы с разрумянившихся влажных щёк и заполошно шептать слова утешения, и с какой прытью скрывается теперь, возбуждая затуманенное вином воображение одним только представлением изменившегося за эти два года чонгука. брат тогда заходился в громких рыданиях, умоляя остаться и никуда не уходить, а тэхён ловил загнанные надрывистые всхлипы своим ртом и прижимал к груди сотрясающееся в горьком плаче омежье тело, дрожащими ладонями оглаживая спутанные блондинистые волосы и взмокшую от пота обнажённую спину. — я вернусь к тебе, моя маленькая роза… обещаю, что вернусь… клянусь богами и всем римом. альфа верил в собственные силы, вот только ему так и не удалось успокоить чонгука, что в сплетении дымных ароматных колец и его жарких объятиях казался таким уязвимым, волнующим и тонким. тэхёну нужно было выдвигаться в путь, но страх больше не увидеть доверчивые чёрные глаза гнал чувство неправильности, горчащего на языке запрета и долга перед императором прочь, вынуждая внезапно склониться над всхлипнувшим братом, приподнять трясущийся аккуратный подбородок и впиться в располневшие от истерики губы упоительным и властным поцелуем. омега не сопротивлялся, но и не отвечал, замерев в чужих руках испуганной, дрожащей ланью. лишь его липкие вспотевшие ладони взметнулись растерянно к мощной шее тэхёна, а затем сжались беспомощно в кудрявых чёрных волосах в тщетной попытке остановить ставшие более напористыми и глубокими движения умелого языка. вкус брата, его тихие вздохи, лихорадочные просьбы прекратить и подрагивание припухших век до сих пор будоражат мысли, раздражая своей невозможностью снова распробовать порочную, запретную сладость, которой хочется упиться, вонзив клыки в незащищённое горло. неужели тот поцелуй, извращённый, бесстыдно украденный, но такой безумно опьяняющий и исступлённый, и есть та самая причина, по которой чонгук не попадается ему на глаза и всячески избегает? неужели омега совсем по нему не скучал? тэхён сжимает челюсть и от накатившей, удушающей злости залпом опустошает кубок с крепким неразбавленным вином, резко поднимаясь с ложа. он не удостаивает замолчавшего отца и остальных притихнувших гостей взглядом, потому что в распалённом сознании альфа уже видит своего брата, который упрямо прячет от него свои смертельно острые шипы и нежные бутоны робких улыбок. тэхён обходит почти весь домус, но омегу обнаружить не может. ярость медленно расползается по вздувшимся венам, а крепость пряного напитка горячит кровь, выступая на хмуром лице мелкими бисеринками пота. он уходит всё дальше и дальше, так, что уже и не слышно шума собравшихся в зале, музыки и пьяного смеха. альфа спускается вниз по узкой лестнице, и стопы его неприятно чавкают при каждом шаге из-за того, что в коридоре, уходящем вглубь, слишком сыро и промозгло. тэхён замедляется, когда усматривает вдалеке слабый отблеск трепещущего огня, и чувствует, как дыхание стремительно тяжелеет, а сердце гулко бьётся о рёбра. ноздри обжигает тягучим ароматом тлеющих благовоний и горящих трав. альфа до прыгающих пятен жмурит веки, ощущая лёгкую предвкушающую дрожь по подобравшемуся телу и то, как от терпкого, кисловатого запаха сводит рот, из-за чего тот невольно наполняется вязкой слюной, а затем осторожно заглядывает в небольшую нишу, замечая сгорбленную у алтаря фигуру со знакомыми до боли белокурыми волосами. чонгук стоит на коленях, низко склонив голову, и его длинные светлые пряди покоятся на плечах, но открывают вид на трогательно выпирающий позвонок, к которому альфе безумно хочется приникнуть губами. он едва сдерживается, чтобы не ворваться внутрь, обозначив своё присутствие, и вместо этого лишь замирает в отдалении, жадным, истосковавшимся взглядом проходясь по широкой спине, соблазнительной талии и волнующим изгибам крупных бёдер, порочно разведённых в стороны. тэхён слышит сбивчивый шёпот и мерное потрескивание пляшущего в плошке огня и по-животному раздувает ноздри, судорожно затягиваясь любимым ароматом дамасской розы. распустившийся, резкий, насыщенный. альфа тихо выдыхает, и жар пробирается по его ногам, замирая в паху и концентрируясь в лобке. он смотрит на молящегося чонгука благоговейно, и брат ему кажется таким красивым в сплетении дымных колец, взвивающихся к потолку. таким… недосягаемым. грязное искушение сводит мышцы бёдер, и тэхён всё же делает шаг вперёд, тревожа внезапным шорохом встрепенувшегося омегу, чьё тело мгновенно напрягается, выпуская знакомые оборонительные шипы. чонгук быстро берёт в руки жаровню, в которой мирно плавится смола, и заливает её водой, торопливо поднимаясь и одёргивая низ пеплума. вот только его круглые колени едва прикрываются тонким куском полупрозрачной голубой ткани и на них отчётливо видны вмятины из-за неровностей земли и долгого сидения. лицо омеги при виде него бледнеет, светлые брови ломко изгибаются, розовый рот размыкается, а чёрные глаза увлажняются, делая взгляд затуманенным, загнанным и потерянным. — я должен был догадаться, что встречу тебя здесь, моя маленькая роза, — альфа закрывает массивными плечами небольшой проход и медленно наступает на сжавшегося чонгука, нависая над ним нерушимой стеной. — так сильно не рад меня видеть, что предпочитаешь общество молчаливых богов, а не своего вернувшегося с войны брата? тэхён намеренно подбирает слова, чтобы уколоть больнее, и неосознанно выпускает феромоны, из-за чего запах ладана начинает ощущаться ярче и сильнее. омегу от него откровенно ведёт, он отшатывается испуганно, наполняя лёгкие тяжёлым ароматом с оттенками горелой древесины и шафрана. что-то ломается во взгляде чонгука после сказанного братом, и темнота проливается из его круглых глаз вместе с предательскими слезами. — не говори так, — жалобно молит омега, ладонями ожесточённо вытирая стекающую влагу с раскрасневшихся щёк. — пожалуйста, не говори так. я молился за тебя каждый день, чтобы боги сохранили твою жизнь, молился, чтобы ты вернулся домой… чтобы… чонгук затихает, не договаривая и надрывно всхлипывая, и альфа видит, как порывается он сделать к нему шаг, как дёргается и как останавливает себя, продолжая заливать щёки, шею и даже грудь безмолвными слезами. — и я здесь, — вкрадчиво отвечает тэхён. его карие глаза пытливо и напряжённо всматриваются в застывшего, плачущего брата. — так о чём ты молишься теперь, моя маленькая роза? почему избегал нашей встречи? омега поджимает подрагивающие губы. он смотрит отчаянно в родные черты огрубевшего, но всё такого же красивого, сурового лица, и явственно слышит звон стали, лязг мечей и рёв исходивших кровавой пеной врагов рима, с которыми бился тэхён. чонгук открывает рот, чтобы ответить, но понимает, что не может. я хотел избавить свои мысли от порочной тяги к тебе. я хотел забыть твои настойчивые поцелуи. я хотел перестать исступленно ласкать своё тело во время течки, думая о том единственном разе, когда твой требовательный рот с яростью, не терпящей отказа, и с неприкрытым вожделением терзал мои губы. омега пятится, затравленно смотря в мгновенно сощурившиеся раскосые глаза, и от осознания мучительной беспомощности перед тэхёном у него слабеют ноги и позорно увлажняется то, что между ними. — о чём ты молился, чонгук? — омега жмурится и тонко скулит, мотая головой и вытягивая перед собой руки, так, будто это сможет остановить неотвратимо надвигающегося на него брата. — о чём ты молился? подобравшееся мускулистое тело альфы, скрытое бордовой туникой, источает уверенность, непоколебимую решимость и власть, и чонгук боится открывать глаза, страшась попасть в ловушку собственного опасного, запретного искушения, но вот запах… запах тэхёна никуда не девается, и от него не спрячешься за прикрытыми веками, не отгородишься взметнувшимися в панике руками и не умаслишь вырвавшейся из распахнувшихся губ униженной мольбой. хриплый басистый голос заставляет измученного грязными мыслями омегу крупно вздрогнуть и конвульсивно сжать бёдра и ягодицы. сжать то, что с радостью увлажняется, сочится и припухает от расползающегося по промежности волнующего возбуждения. тэхён прекрасно чувствует резко прорвавшиеся приторные нотки в чужом цветочном аромате и умышленно напирает на брата, которого так хочется увидеть перед собой не взмыленным и нервным, а истекающим смазкой, обнажённым, доступным и добровольно впускающим в себя. альфа не знает, когда посмотрел на свою маленькую розу другими глазами, но совершенно не жалеет о тех желаниях, что заставали его в забитых воинами палатках и наедине с собой. тэхён не ощущает в себе противоречий, когда кончает с именем брата на губах, и не чувствует раскаяния, смотря на любимое лицо, искажённое мукой и внутренней борьбой. он потерял голову ровно в тот момент, когда впервые коснулся чонгука, как омеги, и теперь готов костьми лечь, лишь бы его брат не терзался неправильностью и невовремя проснувшейся совестью. вязкое молчание затягивается, и тэхён не выдерживает, с силой толкая тихо вскрикнувшего омегу к стене и перекрывая ему пути к отступлению своим мощным телом. большая жёсткая ладонь, не знающая пощады, захватывает вспотевшее уязвимое горло, и чонгук трепыхается в чужих объятиях пойманной ланью, цепляется обречённо за крупные руки и твёрдые запястья и пронзительно скулит. — тогда я скажу, моя маленькая роза, — тэхён осознанно давит на выпирающий кадык, контролируя собственную силу, и затуманенным, сверлящим взглядом впивается в распахнувшийся розовый рот. — каждый вечер вдали от тебя я молился на твои мягкие губы, на их вкус и влажную теплоту. чёрные блестящие глаза страдальчески закатываются, обнажая белки, и чонгук чувствует, как от этого почти болезненного сжатия и непристойных слов что-то сладкое и запретное разливается по его дрожащему телу, собираясь густыми каплями между ягодицами. — перестань… — я молился на твоё лицо, искажённое страстью, которую ты пытался от меня скрыть. омежьи ладони скребут по загорелой коже, оставляя красноватые борозды от ногтей. чонгук судорожно вдыхает, упираясь задом в прохладную землистую стену, и прогибается в пояснице, стремясь уйти от чужого жара, волнами расходящегося по его измученному телу. — нет… нет… тэхён жадно смотрит диковатыми глазами на разрумянившееся лицо брата, на его заломленные брови и глубокую морщинку и склоняется к полному рту, вплотную прижимаясь к трясущемуся омеге. — я молился на дрожь твоих бёдер, которые ты стыдливо сводил вместе, когда я тебя целовал. на запах твоей выделяющейся смазки и трепет ресниц. альфа одной рукой задирает на изнемогающем чонгуке пеплум и нетерпеливыми пальцами поспешно развязывает набедренник, насквозь пропитавшийся маслянистой влагой. омега взвизгивает, чувствуя бесстыдно оголёнными бёдрами прохладу, и загнанно рычит, начиная яростно рваться из жарких объятий, скалиться и скулить. — я молился на тебя, чонгук. я каждый день молился только на тебя. хмельное дыхание тэхёна горячит кривящиеся губы и пылающее омежье лицо. ощущение чужого паха, тесно вжавшегося в его промежность, распаляет кровь и бросает в позорный жар, а мужское тело, почти полностью закрывшее собой чонгука, вызывает в нём дрожь неодолимого желания. брат склоняется к омеге, чтобы, наконец, вовлечь в будоражащий поцелуй, но тот ускользает от властного рта, отворачивая голову, и снова шепчет мольбу, смутную, вразумительную, пытающуюся воззвать к их родственной связи и рождающую своим сопротивлением глубоко внутри тэхёна дикого, голодного зверя. этот зверь рычит сквозь зубы и кусает неосознанно подставленную шею, вызывая к жизни яркий всплеск цветочных феромонов и ахающий протяжный стон. альфа грубо присасывается к выпуклой пахучей жиле, а его колено неумолимо пробирается между ног чонгука, насильно давя на изнывающую промежность. омега звонко вскрикивает, и голым бедром тэхён ощущает, как обильно мокнет его кожа от соприкосновения с раздвинутыми ягодицами и чужими тяжёлыми яйцами. влажная липкая головка чонгука на мгновение пошло шлёпает по измазанному бедру, а после ударяется о напряжённый омежий живот, оставляя на нём след от выделившегося предэякулята. — остановись… — жалобно хнычет омега, но вопреки собственным словам проезжается задом так, что почти касается вставшей плотью чужого рельефного живота и соскальзывает к самому колену вновь, отчаянно продолжая цепляться за сжимающую его шею руку. тэхён задирает взмокшую от пота и выделений ткань ещё выше, а после, чувствуя бешеную пульсацию упругой жилки, выпускает из крепкой хватки горячее горло и властно захватывает в обе ладони чужую мокрую задницу, подтягивая пискнувшего омегу к своему отвердевшему члену снова. — никогда, — выдыхает альфа, ощущая, что дым вокруг становится менее плотным, зато густотой наполняются влажные шлепки и похабные откровенные звуки. чонгук бьётся в чужих объятиях словно в агонии и запрокидывает голову, задыхаясь от страсти и развязной ласки, которой его подвергает родной брат. омега путает пальцы в чёрных кудрях и опустошённо стонет, дрожа и исходя влагой всё сильнее и сильнее. он кончает громко, бурно и долго, мелко сотрясаясь в горячих руках в комнате, которая отведена богам. в комнате, в которой неустанно молился каждый день последние два года. оргазм яростной стрелой прошивает тело вскрикнувшего чонгука от паха до стучащих набатом висков, его горячее белёсое семя заливает гладкий лобок, и бёдра ещё какое-то мгновение конвульсивно и неосознанно елозят по блестящему от смазки бедру альфы. тот удерживает его на своём колене практически на весу и тяжело дышит, плотно сжав челюсть и двигая желваками. жгучий взгляд исподлобья отрезвляет вздрагивающего от расходящихся по животу приятных импульсов, и омега тут же взвивается, пытаясь отпрянуть, приподняться и слезть, не выдерживая давления на сокращающуюся чувствительную дырку, которая совершенно не прекращает течь. — моя маленькая роза выросла такой неблагодарной, — чувственный рот кривится в широкой ухмылке. чонгук гулко сглатывает и тихо скулит, будто вымаливая прощение. вот только альфа на этот нежный звук не реагирует. — я тоже хочу получить своё удовольствие. тэхён намеренно не говорит о том, что его он получил с лихвой, уже в тот момент, когда увидел обнажённую омежью промежность и смуглые покатые бёдра, рвано и суетливо двигающиеся на нём вперёд-назад. — т-тэхён… — смотри на меня. альфа опускает разомлевшего после оргазма брата на ноги и задирает собственную тунику так, чтобы его грудь, испещренная бугристыми шрамами, и то, что находится ниже, не ушло от внимания испуганных круглых глаз. чонгук парализованно смотрит на чужой длинный член в обрамлении чёрных волос, с загнутой кверху бордовой головкой и увесистыми яйцами и беспомощно скулит снова, когда одна крупная ладонь альфы опускается на твёрдое возбуждение, начиная неспешно дрочить, а вторая вбивается рядом с его головой. тёмную молельню наполняют хлюпанье, звуки непристойного скольжения и шумного дыхания у обоих. омега жадно следит за тем, как тугая влажная головка исчезает в чужом кулаке, и стоять ему с каждой секундой, с каждым рокочущим стоном тэхёна становится всё более неудобно. он переступает с ноги на ногу и в какой-то момент хватается за широкие плечи брата, стараясь игнорировать щекочущее чувство внизу живота, собственную вновь отвердевшую плоть и липкость между ягодицами. чонгук действительно не отрывает взбудораженного взгляда от ласкающей руки альфы, от его непроизвольно двигающихся мощных бёдер, напряжённого паха и лобка, покрытого чёрными короткими волосами. омега смотрит на всё это распутство сквозь дурман медленно нарастающего наслаждения и дым курилен, в котором отчётливо сквозит терпкий запах ладана и телесных жидкостей, и чувствует потребность в том, чтобы пронзительно проскулить и прижаться к телу брата, ощущая его пульсирующий мокрый член и рваное, ритмичное скольжение кулака своим обнажённым животом. чужой оргазм разливается горячим, беловатым и густым по запястью альфы и бёдрам дрожащего и отчаянно цепляющегося за него чонгука, пачкая смуглую потную кожу семенем. тэхён зарывается неиспачканной ладонью в белые волосы и дёргает их назад, заставляя всхлипнувшего омегу запрокинуть голову. в карих глазах альфы обжигающим потоком льётся сытое удовлетворение, и оно же неожиданно выплёскивается и из чонгука, стекая по его трясущимся ляжкам и капая на землю чем-то обильным и мутным. это что-то совсем не прекращает литься из бешено сжимающегося ануса, из-за чего омега начинает откровенно плакать, прося его отпустить. удушающе сладкие розы забиваются в раздувшиеся ноздри, дразня чувствительные рецепторы своими призывными нотками, и тэхён не выдерживает, притягивая всхлипывающего брата к себе вплотную и впиваясь в полные губы кусачим, подавляющим поцелуем. альфа нетерпеливо терзает неумелый податливый рот, проникая во влажную глубину языком, и покрытой спермой ладонью полностью накрывает сосредоточие чужого удовольствия, то, что не перестаёт сочиться вязким соком между ласкающими узловатыми пальцами и срываться по его запястью крупными маслянистыми каплями. тэхён гладит припухший сфинктер торопливо и немного резко, а омега от подобного слишком интимного, острого и смущающего касания весь дёргается, отпрянывает и извивается, в тщетной попытке вырваться из жарких объятий брата. чонгук жалостливо хнычет в чужой рот, виляя бёдрами в стремлении уйти от сильной стимуляции своего самого чувствительного места, и умудряется оттолкнуть возбуждённого альфу, прервав глубокий поцелуй. омега одёргивает намокшую ткань, прикрывая промежность, и устремляется в сторону выхода из молельни, ощущая, как по щекам вновь скатываются слёзы. стыд, опаливший лицо, никуда не девается, как и тэхён, что явно не собирается бросаться за ним в погоню, явно получив то, что так давно от него хотел. чонгук с трудом переставляет ноги, спеша добраться до купальни, и не прекращает судорожно всхлипывать, думая о сокрушительных ласках родного брата, которые он принимал с большой охотой и рвением. неужели все его молитвы не были услышаны? неужели его муки совести были напрасны, раз омега с такой быстротой решился на подобный грех снова? чонгук яростно трёт пунцовые щёки, с предательской дрожью вспоминая разлившийся после их запретной близости осторожный пряный запах, что совсем не похож на те ароматы, которыми обычно насквозь пропитан весь домус. то были не благовония, не тлеющая мирра, травы и жжённая смола. так омега пахнет, когда удовлетворяет себя во время течки, когда проникает пальцами в жаждущее отверстие, когда двигает ладонью по собственному члену и доходит до пика. но теперь он знает, что так может пахнуть и тэхён. другой мужчина, альфа, его любимый брат. кончающий и гортанно стонущий. распалённый и берущий своё. в груди от этих мыслей всё трепещет, и чонгуку вдруг хочется закричать, чтобы освободиться от эмоций. он чувствует себя до такой степени развороченным, что буквально сходит с ума вместе со своей взбесившейся внутренней сущностью. ей не объяснишь невозможность ответить тэхёну взаимностью, не объяснишь душевные терзания и муки, которыми полнится омежья голова. в глазах темнеет от бессилия перед произошедшим, а между ног всё ещё позорно капает и стекает по бёдрам, ляжкам и стопам, оставляя на каменном полу блестящую маслянистую дорожку. взгляд тэхёна, полный немого обещания и непреклонности, преследует изведённого омегу до самых купален, в которых он суетливо отмывает себя от собственного распутства. чонгук впервые не молится перед тем, как лечь в постель, и во сне он невинно ластится к сильному мужскому телу, бережно гладя волевое лицо и осторожно путая пальцы в мягких чёрных кудрях.

***

омега избегает брата уже вторую неделю и ужасно тяготится из-за этого непреклонного решения. он так долго страдал от разлуки с ним, так переживал и изводился тоскливыми, мрачными думами, но всё равно упорно страшится новой встречи с тэхёном, прикладывая неимоверные усилия, чтобы сдержаться и не прийти к альфе самому. дни чонгук проводит в молитве, в слезах и купальне. ночи становятся бессонными из-за нагло врывающегося в его больную голову мужчины. черноволосого, хмурого, широкоплечего. с выразительными, будто подведёнными глазами и тяжёлой обещающей улыбкой на красноватых пухлых губах. слишком весомой и мужской, словно тэхён видит метания и грязные, порочные мысли омеги насквозь, а потом воплощает их в жизнь, доводя неискушённого чонгука до отчаянных криков и бурного оргазма. после подобного омега просыпается в слезах и намокшем набедреннике, а затем пламенно и истово молится, трясущимися ладонями пытаясь скрыть вставшую плоть, сбивающую с разбредающихся мыслей. окончательным падением будет его самоудовлетворение во время обращения к богам. тогда чонгука уже ничего не спасёт. омега судорожно выдыхает, рассеяно наблюдая, как дымится курильница, и надрывно затягивается терпким запахом благовоний, что расползается по молельне. чонгук подавленно опускает голову, обхватывая её руками, и плотно сводит колени вместе, вспоминая, как жёсткая ладонь брата властно раздвигала его бёдра и касалась между. было ли это в нём всегда или именно тэхён повинен в зародившихся неправильных чувствах, которым нет возможности дать волю? омега не знает. легко скинуть всю ответственность на более старшего, на мужчину, на альфу, на того, кто по праву рождения и по природе должен защищать таких, как он, от всего плохого и губительного. только вот кто защитит чонгука от родного брата? омега сталкивается с тэхёном на семейной трапезе, на которой отец настоятельно просил его появиться, и чужое угрюмое лицо лишь на мгновение светлеет при виде него, разглаживая глубокие морщины, появившиеся от наложившейся в войне суровости и частой задумчивости. тёплая усталая улыбка показывается на красивых пухлых губах, и чонгук сам невольно тянет уголки дрожащего рта в стороны, чувствуя в груди трепет, а на щеках густой, крепкий румянец. как же омега скучал! он даже не вслушивается в разговор, зависая зачарованным взглядом на тэхёне и вяло крутя в пальцах кубок с вином. только когда альфа внезапно раздражённо отшвыривает от себя тарелку, заставляя родителей резко вздрогнуть, чонгук дёргается и приходит в себя, испуганно округляя глаза. — я сказал нет, — угрожающе выдыхает тэхён, на секунду предупреждающе сверкая красными радужками. крупные ладони, покоящиеся на столе, сжимаются в кулаки, а желваки яростно ходят под кожей, и омега тяжело сглатывает, не в силах отвести от них глаза. — почему нет, сын? предложение флавия очень щедрое, да и сам он весьма состоятельный альфа, богатый, влиятельный, недурен собой и… — он увидел чонгука в храме ещё год назад, — неожиданно заговаривает мать, перебивая своего мужа. омега напрягается, а лицо его бледнеет, когда он наконец понимает, о чём идёт речь. — и просил нашего благословения уже тогда. тэхён кривит губы, и взгляд его падает на едва дышащего брата, у которого уже слишком характерно начинают подрагивать ресницы. — тэхён, чонгуку восемнадцать и он уже давно должен быть на попечении мужа и рожать ему детей. клокочущая ревность вскипает в груди альфы, отражаясь тихой яростью на лице и крепко сжатой челюстью. чонгук смотрит на брата широко раскрытыми глазами и жалобно заламывает брови, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься перед всеми в голос. тэхён видит это желание в заплывших от влаги чёрных углях и едко отвечает, не выбирая выражения. — чонгук не ляжет под него. чонгук вообще ни под кого не ляжет до тех пор, пока я сам не выберу ему мужа. омега подрывается со своего места, опрокидывая стул, и неверяще смотрит в раскосые глаза брата. жестокие и непроницаемые, словно матовая гладь глубокого озера. они давят не хуже тех грязных мыслей, что полосуют нежное сердце чонгука, и обида разливается вязкой горечью по его рту, распространяя вместо дивного цветочного феромона ядовитые пары. омега убегает, заглушая ладонью истерическое рыдание, но вот слёзы он остановить не в силах. чонгук понимает, что рано или поздно он должен будет выйти замуж и возлечь с законным супругом, знает, что хранит невинность, чтобы не опорочить свою семью, но слышать всё это со стороны, да ещё и таким образом… будто говорят не о нём и его судьбе, а о чём-то обыденном… это выше понимания омеги. особенно тяжело даётся осознание того, что именно тэхён станет тем, кто выберет ему мужа. чонгук почти доходит до своей комнаты, но за руку его неожиданно ловят цепкие сильные пальцы. аромат ладана тут же забивается в ноздри, и омега втягивает любимую смолу, прикрывая на мгновение припухшие мокрые веки и чувствуя предательскую слабость в коленях и влагу на щеках. — пусти. — долго бегать от меня будешь? — пока не выберешь мне мужа, брат. роза выпускает шипы. тэхён хрипло хмыкает, насильно разворачивая сопротивляющегося омегу к себе лицом, и хватает румяные влажные щёки грубой мозолистой ладонью, впиваясь в оттопыренные краснючие губы собственническим поцелуем. чонгук задушенно мычит, цепляясь за чужие венистые руки и царапая их ногтями, а сам альфа в это время вбивает его спиной в каменную стену и наваливается всем телом, толкаясь языком в жаркий рот и задирая до груди чужую тонкую тунику. тэхён не спрашивая пробирается между раздвинутыми ногами и сжимает окрепшую плоть сквозь пропитавшийся омежьими выделениями набедренник, вырывая из горла брата невольный вскрик. он и сам уже вовсю жадно потирается о паховую нежную складочку чонгука, толкаясь в неё рвано, быстро и несколько агрессивно. будто злится на омегу, который бегал от него неделями, а теперь отталкивает, едва ли не шипя рассерженной кошкой. — ты мой, — низко и раздражённо басит тэхён, разворачивая извивающегося в его объятиях брата к себе спиной. альфа бесцеремонно стаскивает с упругого зада набедренник и требовательно пропихивает своё колено между скользкими трясущимися бёдрами, не позволяя всхлипнувшему чонгуку свести ноги вместе. его жёстко хватают за горло, и омеге приходится упереться ладонями в стену, с дрожью принимая уверенный толчок своими обнажёнными ягодицами. — п-пожалуйста… воздух вокруг них мутнеет и тяжелеет, становясь более пряным, солоноватым, осязаемым и тугим. пустота и чернота тесного коридора, что едва разбавляется тусклыми светильниками, внезапно нарушается влажным звонким хлопком. это тэхён опять вбивается в омежью задницу оголённым пахом, вжимаясь вплотную, и чонгук изумлённо вскрикивает, когда чувствует нежной кожей колючие волосы и горячий мокрый член, готовый к проникновению. — тэхён… — твоим мужем буду я, слышишь? только я, моя маленькая роза. всегда только я. альфа оттягивает свободной ладонью мягкую половинку и с жадностью наблюдает за тем, как бордовая мясистая головка проезжается по раскрывшемуся сфинктеру, припухшие и гладкие края которого выпускают из себя густую маслянистую каплю. тэхён проводит по ней увлечённо бархатистой поверхностью члена и размазывает влагу по тяжёлым свисающим яйцам омеги. чонгук плаксиво хнычет от приятного трения, заполошного шёпота и желанных запретных слов, и пронзительно взвизгивает, когда чужие зубы вонзаются в его шею, а внушительная возбуждённая плоть скользит по его собственной. чужая твёрдая головка мажет по такой же потемневшей и липкой от предэякулята, и омега укладывает подрагивающую ладонь поверх другой на своей шее, выдыхая заветное имя единственного мужчины, владеющего не только его телом, но и мыслями. сердцем. осознание того, что их могут в любой момент увидеть, бьёт чонгука наотмашь, прямо как и сам альфа, напористо толкающийся до хлёстких ударов в его раскрасневшийся зад. омега жмурится, чувствуя, как обильно вытекающая смазка пенится и разлетается при соприкосновении бёдер брата, и распахивает губы, запрокидывая голову и умирая от ощущения движущегося между его ног чужого члена. чонгуку хочется скулить, и он скулит, неожиданно рьяно подаваясь назад и начиная сильно сотрясаться всем телом. он нуждается в том, чтобы кончить, но ещё больше омега нуждается в требовательности и опасной решимости тэхёна, с которыми тот вбивается в него, имитируя проникновение. — тэ… хён… — воздух выбивается из горла чонгука с очередным звучным толчком. его член покачивается в такт ударам чужих мощных бёдер и уже готов излиться семенем, налившись багровым до такой степени, что омеге становится больно. он окончательно сдаётся жгучему напору брата, забывая причину, по которой должен яростно сопротивляться. терпкий, слегка мускусный запах чужого наслаждения, редкие грудные стоны, тревожащие пунцовое омежье ухо и ласкающие слух, большие ладони и откровенные запретные ласки, отзывающиеся в неискушённом теле. это помешательство, которое нужно немедленно прекратить, но чонгук лишь давится предательским скулежом и изматывающе кончает, изливаясь на собственный член и чужую непрерывно двигающуюся плоть. сперма стекает по всей возбуждённой длине, измазывает яйца и капает на мокрую головку тэхёна, который на это только хрипло хмыкает и принимается вбиваться резче, чувствуя приближение оргазма. он отпускает потную омежью шею и хватает влажный от слюны подбородок, поворачивая к себе совершенно затраханное развратное лицо. — как ты мог подумать, что я отдам тебя другому? чонгук с трудом разлепляет припухшие веки, и полные губы его кривятся, будто омега вот-вот заплачет. он не отвечает, не в состоянии вымолвить и слова, но зато снова заговаривает альфа, кончая на смуглые ягодицы и вздрагивающие бёдра, по которым уже так привычно распутно текут густые дорожки естественной смазки. тэхён притирает мокрый от семени член к конвульсивно подёргивающейся дырке, шлёпает по ней и выжимает из налившейся кровью головки вязкие беловатые капли, шепча хватающемуся за стены брату немыслимые вещи. альфа говорит, что бросит к его ногам весь рим, что будет убивать ради него, проливая невинную кровь, и грабить храмы богов, пусть только попросит, а чонгук от этих диких обещаний отчаянно скулит, исходя влагой, которая совсем не прекращает выделяться. тэхён жадно смотрит, как его удовольствие стекает по припухшему анусу и омежьим яйцам, и пальцами подцепляет собственную сперму, размазывая её по чувствительному сфинктеру и проталкивая вглубь. чонгук мгновенно напрягается, ощущая внутри себя что-то странное и распирающее, и пытается отпрянуть, вот только грубая ладонь возвращает его на место. обнажённым бедром омега чувствует чужой горячий член и понимает, что снова возбуждается, расслабляя мышцы, которыми сдавливает палец тэхёна. — я увезу тебя, если захочешь, только скажи мне «да». альфа гладит чонгука изнутри, надавливает и массирует податливые стенки, втирая в них собственное семя, и с восторгом слушает, как отзывается омега на его слова и бесстыдные ласки, оставляя долгий поцелуй на лоснящейся лопатке. лишь каким-то чудом он улавливает быстрые шаги, раздающиеся в коридоре. видимо, чонгук тоже их слышит, потому что торопливо разворачивается, отталкивает брата от себя, одёргивает тунику, что тут же впитывает все выделения, и почти добирается до своей комнаты, устремляя взмыленный, влажно-поблёскивающий взгляд на тэхёна. у того разнузданный, совершенно порочный вид и вновь вставшая плоть призывно выпирает сквозь тонкую ткань, прилипая к мокрой головке. мимо них проходят домашние рабы, стараясь не смотреть на замерших в метре друг от друга хозяев, и омегу начинает мелко колотить от осознания, что именно он с братом делал минутами ранее. чонгук ёжится от прохлады и подсыхающей влаги на ногах и промежности, а альфа всё продолжает сверлить его своими хищными раскосыми глазами и горячить кровь. — я ещё не услышал твой ответ, моя маленькая роза. омега гулко сглатывает и медленно отступает назад. — ты просишь о невозможном. боги не позволят нам быть вместе. это неправильно. тэхён усмехается, и улыбка у него мрачная, жестокая. — боги почти позволили мне овладеть тобой. цветочная сладость усиливается. чонгук поджимает дрожащие губы. — я не хочу об этом говорить, — тихо отвечает омега, опуская растерянные глаза и разворачиваясь на пятках. тэхён ощущает разочарование и злость, замешанные на неудовлетворённости, когда провожает брата жадным взглядом и затылком прижимается к стене, поднимая к лицу испачканную в сперме и омежьем соке ладонь. альфа разглядывает её какое-то время, а затем неторопливо погружает пальцы в рот, слизывая чужую сладость и собственную горечь. — и в кого ты такой упрямец? тэхён смакует вкус брата, осевший на языке, и качает головой, слабо улыбаясь. острые шипы станут ласковыми. к ним всего лишь нужен особенный подход, а самой розе благодатная почва вдали от пересудов и навязанных предрассудков.

***

у чонгука внутри всё трясется от волнения и страха и зуб на зуб не попадает, из-за чего верхняя челюсть громко стукается о нижнюю. омеге боязно от собственного слишком поспешного, но важного решения, а ещё безумно тоскливо, ведь то, что он совершил, подразумевает полное отречение от семьи и изоляция от общества в широком понимании. вот только что ещё чонгук может сделать, чтобы избежать той сильной опасной тяги, которую он испытывает, всего лишь смотря на родного брата? тэхёна явно не волнуют душевные метания омеги. он прёт напролом и берёт то, что считает по праву своим, откровенно плюя на чужое мнение и мольбы остановиться. альфа вообще, кажется, не собирается прекращать попытки заполучить его себе в постель, и чонгук понимает, что близок к этому как никогда. близок к тому, чтобы сдаться под чудовищным напором, грозящем окончательно смести его выдержку. он действительно чуть не позволил тэхёну овладеть им, словно жрицей любви, в пустом коридоре, и разве это не доказывает, как сильно омега пал и как сильно зависим от одного мужчины? юпитер благословил чонгука, вернув ему брата невредимым с войны, а веста сразу же его прокляла, обнажив при виде посуровевшего лица и родного запаха ладана плескающееся в грудной клетке запретное влечение. омега с дрожью думает о том, что будет ему за своевольный побег, но потом понимает, что ничего. отец и мать наверняка уже знают, где теперь находится их младший сын, а тэхён… а тэхён неизвестно когда ещё вернётся. император отправил его из города по какому-то срочному распоряжению, и вот тогда чонгук решил, что отъезд брата ничто иное, как знак богов и помощь для того, чтобы совершить задуманное. римляне слишком много воюют, и это впервые так радует омегу, который уже третью неделю усердно и добросовестно служит в храме весты. первые дни он пугливо оглядывается, страшась и одновременно с этим страстно желая увидеть брата, но затем чонгук вспоминает, что кроме весталок здесь никто не смеет находиться, и напряжение покидает тело омеги, а боязнь высвобождается из сердца, разжимая свои крепкие тиски. лишь одинокими ночами чонгук позволяет своей ладони робко и изучающе блуждать по телу, прослеживая по смуглой коже путь, который сильными руками уже прошёл альфа. зерно похоти прочно пустило свои корни в его чрево ещё в первый их запретный поцелуй два года назад, и омега чувствовал тогда от тэхёна не только сжигающую нутро неправильную любовь, но и отчаянную ярость и жажду обладать тем, что альфе было недоступно. чонгук ворочается в постели, убеждая себя, что сделал всё как надо, но в какой-то момент понимает, что покрывается липким холодным потом и ощущает тревогу, будто предчувствуя надвигающуюся беду. омега искренне верит, что его импульсивное решение спасёт от пагубных желаний, вот только упорно забывает об одной простой истине — если тэхён захочет, то никакие боги, священные таинства, запреты, наказание и двери храма не смогут его остановить перед опасным стремлением вернуть своего маленького беглеца обратно.

***

тэхён перехватывает скользкими напряжёнными пальцами небольшую фигурку марса и бьёт наотмашь по чужому изуродованному лицу, хрипло выдыхая, когда багровая кровь брызгами разлетается во все стороны от его мощного удара. голова мраморного бога сдирает острым концом очередной лоскут кожи с рваной до самых мышц оголённой щеки, и альфа сдавливает челюсть, оценивающе прищуривая раскосые глаза. — когда его найдут в моей кровати, мы уже должны быть на пути в египет. тэхён неотрывно смотрит на неподвижное массивное тело мертвеца, которое в дорогой одежде и со слипшимися чёрными волосами очень напоминает его собственное. грудь альфы быстро вздымается и опадает под тонкой тканью тоги, а с мраморной фигурки, зажатой в крупной ладони, сочными каплями срывается на пол кровь. чимин осторожно трогает своего военачальника и близкого друга за локоть, взглядом спрашивая разрешение забрать окроплённого алым идола. — марса оставьте на видном месте. пусть все думают, что меня убили из-за безбожия. и подожгите благовония, здесь совсем не пахнет ладаном. — сделаем, господин, — говорит намджун, подавая тэхёну влажную тряпицу и кувшин с водой. альфа игнорирует чужую реплику, начиная приводить себя в порядок. — встречаемся в порту на рассвете. опоздаете, ждать не стану. корабль должен отплыть с первыми лучами. мужчины молча кивают, выслушивая последние распоряжения, а затем провожают одинаково задумчивыми взглядами широкую спину тэхёна. угрюмого, хладнокровного, собранного. готового идти по головам в прямом смысле этого слова ради одного сбежавшего омеги. младшего брата. только близкие к альфе люди видели, в каком тот был бешенстве, когда вернулся домой и узнал о поступке чонгука, и как быстро пришёл в себя, исказив красивое лицо в зверином оскале. опрометчивое, спонтанное поведение омеги было слишком предсказуемым, потому что тэхён буквально чувствовал, что после их последней близости его маленькая упрямая роза что-то замыслила совершить. только в глубине души альфа всё-таки надеялся на чужое благоразумие, ведь тогда не пришлось бы никого убивать и марать руки, которые и так уже по локоть в крови. кромешная беззвёздная ночь скрывает бесшумно движущегося тэхёна от чужих любопытных глаз, а сам он совсем не обращает внимания ни на искусную обстановку в преддверии храма весты, ни на красоту резных громадных дверей, не пропускающих внутрь мягкий лунный свет. альфа оставляет за собой вереницу остывающих тел, и блаженное предвкушение кажется ему тягучим, томным и сладким, практически невыносимым при одной только мысли, что где-то там, за этими величественными стенами и клубящимися благовониями, находится чонгук. в доме весталок его не оказывается, поэтому тэхён уверенно ступает по светлому мозаичному полу и перед тем, как пройти внутрь, оставляет у самого входа окровавленный меч. ни к чему пугать омегу. всё это время альфу преследует запах любимой дамасской розы, который не в состоянии перебить даже аромат плавящейся смолы и въевшегося в поры железа. сердце колотится о рёбра изо всех сил, предвкушая сладостное воссоединение, и тэхён отсчитывает секунды до долгожданной встречи, пытаясь предугадать реакцию своего брата. голодное нетерпение растворяется в звуке шагов, и альфа лишь слышит собственное тяжелеющее с каждой секундой дыхание, когда, наконец, замечает стройную фигуру, склонившуюся над священным алтарём. на чонгуке длинная туника небесно-голубого цвета, соблазнительно просвечивающая крупные смуглые бёдра и округлые ягодицы, чьи очертания даже сквозь набедренник мгновенно заставляют пульс тэхёна позорно ускориться. блондинистые волосы коротко обрезаны, оголяя шею и плечи, а на запястьях звенят широкие браслеты, заглушающие хищную подступь медленно приближающегося альфы. омега застывает, прекращая подготавливать реликвии для завтрашнего таинства в честь праздника весталий, и по-животному ведёт носом, изумлённо распахивая веки. чонгук резко оборачивается, натыкаясь загнанным взглядом на остановившегося буквально в нескольких шагах брата, и тяжело опирается на холодный мрамор, чувствуя, как ноги предательски слабеют, а во рту становится слишком влажно и вязко от выделяющейся слюны. — т-тэхён… — я хотел дать тебе время на раздумья, дать тебе время смириться с собственными чувствами и принять их, но ты решил спрятаться у своей богини и ничего мне не сказать. омега раскрывает резко пересохшие губы и смачивает их языком, во все глаза смотря на то, как гневно вздымается сильная грудь тэхёна. запах роз окутывает напряжённое тело альфы, словно подобравшийся чонгук неосознанно пытается успокоить того своими феромонами. вот только самого его хватает лишь на то, чтобы гордо расправить плечи, дерзко приподнять подбородок и с вызовом взглянуть на старшего брата. — это и был мой ответ. я выбираю жизнь во служении весте и вдали от тебя. тэхён сдавливает челюсть от плескающегося в крови раздражения, но вопреки собственной злости смотрит на омегу с восхищением, чувствуя, как тяжелеет в паху от воинственного вида его маленькой бунтующей розы, вновь распустившей шипы. — я предпочитаю, чтобы ты показывал свой характер, сидя на моём члене, но пока ты только испытываешь моё терпение, — чонгук тут же меняется в лице после услышанного. стыд проступает на загорелой коже насыщенным влажным румянцем, в лобке настойчиво тянет, и глупое сердце принимается биться где-то у самого горла. — я не вчера родился, чонгук. я прекрасно знаю, как выглядит и пахнет омега, который изнывает по альфе и близости с ним. — тэхён подходит вплотную к сжавшемуся брату и грубовато оглаживает вздёрнутый дрожащий подбородок, наслаждаясь чужим усилившимся ароматом. круглые чёрные глаза наливаются влагой, но альфу это не останавливает. он хватает двумя пальцами румяные щёки и приближает своё лицо к омежьему, выдыхая прямо на полные розовые губы. — и я прекрасно знаю, как выглядит омега, который любит. — пожалуйста, уходи… — осипшим голосом молит чонгук, прижимая ладони к чужой широкой груди. — не мучай меня, прошу… ты не должен здесь быть, нас обоих накажут… омега старается вырваться из крепкой хватки, но глухо вскрикивает, когда тэхён толкает его к алтарю и бесцеремонно вдавливает в самый край, угрожающе нависая и продолжая удерживать горячее лицо, по которому уже вовсю стекают солёные слёзы. альфа притирается бёдрами в омежьи, и чонгук жалобно всхлипывает, дрожащими ладонями хватаясь за чужие венистые руки, покрытые шрамами и тёмной порослью коротких волос. между подрагивающими ногами привычно мокнет и припухает, так, словно брат уже пробрался под его тунику и набедренник и коснулся самого сокровенного места, а жар от близости снова вливается в кровь и стремительно разносится по венам, вынуждая прогибаться в пояснице, чтобы избежать более плотного контакта. — забудь про других, здесь только мы, — тэхён отпускает влажные щёки и зарывается пальцами в белые волосы, вынуждая хныкнувшего омегу запрокинуть голову. — тэхён… — я не могу без тебя, чонгук. и не хочу. ты слишком глубоко забрался мне под кожу, чтобы я смог вырвать твой корень и избавить своё сердце от твоих шипов. — замолчи… замолчи… не искушай. омега мотает головой, отказываясь слушать, вот только сильная хватка в волосах усиливается, намерено причиняя боль, и чонгук задушенно скулит, чувствуя, как по бёдрам снова начинают порочно течь маслянистые струйки. — тогда прекрати быть здесь, — тэхён укладывает трясущуюся омежью ладонь на свою грудь. чонгук дёргается, когда ощущает тыльной стороной устрашающие грохочущие удары чужого сердца, и рот пересыхает от волнения перед этим невыносимым мужчиной и его сокрушительными признаниями. перед родным братом, который бесстыдно бросается в него своими запретными откровениями. — прекрати рвать мою душу, прекрати постоянно быть в моих мыслях и испытывать меня на прочность. большие чёрные глаза отчаянно блестят. омега старательно моргает слипшимися кольями длинных ресниц и громко сглатывает, ощущая покалывания в тех местах, где его кожа касается горячего массивного тела тэхёна. чонгук смотрит на возвышающегося над ним альфу доверчиво и открыто, и ладонь его боязливо и робко укладывается на щёку брата. затягивающая в свои незримые липкие путы чернота раскосых глаз сковывает омегу, делает слабым и уязвимым. пристальный, потрошащий взгляд обнажает его до самых костей, оголяет низменные инстинкты и раскрывает все потаённые желания, которые чонгук так рьяно в себе задавливал. — я теперь весталка, тэхён, — дрожащие омежьи пальцы ласково оглаживают суровые складки около чужого поджатого рта. — и я поклялся перед богиней и другими жрецами в своей верности. — чонгук умоляюще заглядывает в лицо брата, продолжая водить ладонью по загорелой щеке, позволяя себе вымученную улыбку. — иногда нужно поддаться соблазну, чтобы избавиться от него. — ты правда веришь в это, моя маленькая роза? омега тихо всхлипывает и снова пытается отпрянуть, явственно ощущая возбуждение тэхёна, которое пугает и безумно волнует, побуждая выделять естественной смазки ещё больше, ещё сильнее. — тэхён, пожалуйста… — тогда ответь мне, чонгук, почему весь храм как будто вымер? — чонгук поднимает на брата испуганные глаза и в страхе оглядывается, понимая, что они действительно одни и никто не спешит клеймить его чудовищным позором за близость с другим мужчиной. — разве это не знак богов? разве это не знак, что нам с тобой суждено быть вместе? — тэхён резко наклоняется и оставляет на подрагивающих мягких губах влажный сокрушительный поцелуй. — зачем, по-твоему, боги дали нам возможность вновь встретиться и поговорить? альфа смотрит доверительно, дышит прерывисто и жмётся требовательнее, опять напирая на брата и укладывая крупные мозолистые ладони на чужие бока. — боги решили? — шепчет омега очень тихо, не препятствуя тэхёну медленно избавлять его от одежды. кадык дёргается под тонкой кожей, когда альфа острым лезвием кинжала разрезает тунику застывшего чонгука до самого паха. — боги решили, — хрипло отвечает согласием тэхён, нежно убирая за пунцовое ухо белую кудрявую прядь. тяжёлый от впитавшихся омежьих соков набедренник падает вместе с туникой к ногам чонгука. смуглая кожа развратно сияет в полумраке тусклых светильников, и омега наконец остаётся перед братом совершенно обнажённым, не считая тяжёлых украшений на жилистой вспотевшей шее, вздрагивающих руках и золотой цепочки, обвивающей его роскошные бёдра. — думаешь, будь они против, то позволили мне сделать это? тэхён подхватывает застенчиво зажмурившегося омегу под ягодицами и усаживает на холодный мрамор священного алтаря, который мгновенно впитывает в себя живое тепло. пухлые губы альфы жадно впиваются в податливо раскрывшийся рот, а язык по-хозяйски врывается в чужой влажный жар, сталкиваясь с неуклюжим ответным движением. большие ладони тэхёна нетерпеливо оглаживают лопатки, спину, бока и выгнутую поясницу, а затем с чувством сминают упругий зад, подтаскивая пискнувшего брата к краю алтаря. чонгук скользит по нему слишком легко из-за огромного количества естественных выделений, и характерный непристойный звук заставляет альфу довольно ухмыльнуться прямо в глубокий поцелуй, не позволяя пристыженному омеге отпрянуть и прервать мокрые ласки двух языков. лицо чонгука розовеет, дыхание учащается, слёзы высыхают и ноги сами собой широко раздвигаются в стороны в немом дозволении. омега напрягает таз, ощущая тесно прильнувшего брата своей беззащитной промежностью, и неуверенно обвивает чужие твёрдые плечи, начиная несмело потираться чувствительной грудью о гладкую ткань тоги тэхёна. тот торопливо отстраняется, улавливая бархатные отзвуки утробного нежного урчания из горла размякшего от интимных касаний чонгука, и жадно облизывает покрасневшие пухлые губы, чтобы уже через секунду опуститься перед вызывающе раскинувшимися бёдрами на колени. ломкий ласковый рокот затихает ровно в тот момент, когда альфа оставляет благоговейный поцелуй на впалом омежьем животе, медленно сдвигая золотую перевязь, что мешает покрывать собственническими поцелуями манящую ароматную кожу. солоноватый запах смазки, сладость цветочных феромонов безумно будоражат и подстёгивают к тому, чтобы втянуть в рот нежную паховую складку и зажать между зубами, вырывая с полных сочных губ звонкий отчаянный вскрик. — тэхён!.. альфа с развязным чпоком отлепляется и увлечённо прижимается лицом и щекой к вздрагивающему от прерывистого дыхания лобку. он откровенно метит чонгука своими феромонами, а тот в свою очередь весь взвивается, цепляясь в чёрные кудри, и откидывает голову назад, сходя с ума от чужих безрассудных действий. тэхён с ненасытностью впитывает ноздрями особенный запах распалённого и возбуждённого омеги и проводит языком по влажному слегка раскрытому сфинктеру, мокро всасывая сморщенную кожицу в рот. трясущиеся пальцы чонгука сжимаются сильнее в волосах брата, живот быстро впадает, а бёдра неосознанно приподнимаются навстречу брату, чьи губы плотно обхватывают то, что омега так долго скрывал от раскосых глаз. густая смазка толчками стекает на послушно подставленный язык, и тэхён хлюпает омежьей влагой, пошло сглатывая и позволяя своей шее и груди намокнуть. — смотри, что ты делаешь со мной. чонгук мотает головой не в силах опустить взмыленный взгляд вниз, зато альфа, сидящий перед ним на коленях, жадно смотрит на лоснящееся от пота желанное тело, продолжая ласкать языком чувствительную дырку. омежий член постепенно наливается силой, пачкая в предэякуляте напряжённый живот чонгука, и тэхён, глядя на разнузданный вид брата, на сведённые к переносице брови и влажный овал распахнутого розового рта не может даже представить, что всё это для него одного. он будто перед верховным богом, от которого принимает сокровенное таинство, недоступное другим, и это самое прекрасное из всего, что только случалось в его полной греха и вседозволенности жизни. тэхён молится своему омеге между его ног, гладит вздрагивающие скользкие бёдра и не может насытиться чужим вкусом, яростно проталкивая язык во вспухший сфинктер и вырывая из горла брата опустошённые стоны. у альфы уже в лобке болезненно тянет и крутит и член внушительно выпирает сквозь набедренник и тогу, но остановиться и прекратить он просто не в состоянии. тэхён лишь переходит смазанными поцелуями на отяжелевшие от семени яйца и вбирает одно в рот, чтобы потом оттянуть зубами тонкую складчатую кожу и тут же выпустить, вырвав из разомлевшего омеги пронзительный визг. альфа не даёт чонгуку прийти в себя и быстро поднимается с колен, начиная торопливо обнажаться и скидывать на пол одежду. омега лениво моргает, лёжа на алтаре с бесстыдно раздвинутыми ногами, и этот порочный вид безумно напоминает тэхёну жертвоприношение. самое сладкое, самое желанное. чонгук судорожно вздыхает, облизывая губы и ощущая на них пряный шлейф ладана, и опускает осоловелый взгляд на чужой пах, чувствуя, как от очевидного возбуждения альфы его мелко и предвкушающе потряхивает. он призывно скулит, откидывая назад голову и обнажая перед своим братом уязвимую шею, а тот, увидев подобную доверительную и слишком личную, интимную демонстрацию, надрывно сцеживает сквозь стиснутые зубы воздух, укладывая ладонь на собственную окрепшую плоть и начиная медленно, с оттягом дрочить. омега хнычет от нетерпения, ёрзает, и взбудораженно подаётся бёдрами вперёд, получая отрезвляющий удар по ляжке. тэхён вдавливает вскрикнувшего брата в твёрдый мрамор священного алтаря и шлёпает твёрдой мясистой головкой по раскрытому поблёскивающему анусу, а после и по омежьим яйцам. — лежать. его хриплый голос и затуманенные похотью выразительные глаза распинают дрожащего чонгука, вынуждая безропотно подчиниться приказу. пальцы омеги впиваются в шрамы на спине тэхёна, когда тот полностью накрывает его своим мощным телом и прижимает влажную багровую головку к подёргивающейся дырке. чонгук смотрит во все глаза на соблазнительно вспотевшее лицо брата и не может поверить, что этот мужчина сейчас заберёт его девственность. заберёт его себе. «твоим мужем буду я, слышишь? только я, моя маленькая роза. всегда только я». омега тяжело сглатывает, ведя ладонями до чужих поджарых ягодиц. — мне будет больно? тэхён закусывает губу, не отрывая жгучего взгляда от пышущего удовольствием и кротким ожиданием брата, и скользит двумя пальцами внутрь, в обилие горячей смазки и затягивающей тесноты. толкается до самых костяшек и ловит нежный урчащий стон своим ртом. — никогда, моя роза. чонгук начинает стонать уже после ощущения медленного, неторопливого проникновения крупного венистого члена. он чувствует, как альфа растягивает его под своё возбуждение, и блаженно стонет, в изнеможении закатывая глаза и цепляясь за сильные руки, ухватившие его взмокшие бёдра. именно здесь, на жертвенном алтаре возле священного пламени, которое должны оберегать весталки, чонгук окончательно предаётся греху, трепеща от одной только мысли, что сюда могут войти в любой момент и увидеть, как он охотно принимает в своё тело родного брата. их обоих ждёт казнь, самая страшная и унизительная, но горечь от осознания, что боги теперь никогда не отзовутся на его мольбу, не успевает полностью оформиться и прижиться в растрёпанной светловолосой голове. тэхён властно, с хлюпаньем и до пенящейся смазки вгоняет свой член в распухшее отверстие. омега под ним задыхается от безудержных протяжных стонов, гнётся в пояснице, дёргаясь от рваных толчков словно в припадке, и молит, с жалобным хныканьем и неожиданной настойчивостью: — тэхён… тэхён… ты слишком глубоко, я не могу… не могу!.. альфа сдувает со лба чёрную потную прядь и опускает помутившийся от наслаждения взгляд туда, где брат принимает в себя его член. тонкие нити омежьих выделений измазывают ему весь лобок и обрываются, оседая на ляжках каждый раз, когда он вбивается в пульсирующий вокруг всей внушительной длины мокрый анус. — можешь. чонгук жалобно всхлипывает, скользя спиной по алтарю из-за ритмичных движений внутри, и тянет руки к своему брату, что мгновенно накрывает его сверху и сцепливает их ладони между собой. омега слышит, с каким влажным звуком тэхён ударяется в него своим пахом, и протяжно выстанывает, когда чувствует, как плотно теперь зажимается головка его члена между их животами и как приятно она стимулируется от волнующего трения. альфа принимается оставлять короткие поцелуи по подставленной горячей шее, а затем вновь отстраняется от разнеженного брата, ускоряя толчки, которые теперь становятся почти болезненными. волны яркого удовольствия всё нарастают, и мучительно вскрикивающий омега уже плохо понимает, что происходит вокруг него. он теряет себя в потоке накатывающего наслаждения, судорожно цепляясь за гладкий мрамор, и сильно жмурится, чувствуя вбивающегося тэхёна всем измученным телом. тот в какой-то момент останавливается, а затем грубо толкается до мокрого удара яиц и укладывает свою большую ладонь на его гладкий лобок, безжалостно надавливая и вырывая из полных губ громкий визг. всё внутри дёргающегося чонгука принимается яростно пульсировать, а его быстро сжимающиеся внутренние мышцы так одурительно ласкают твёрдый член, что оргазм находит альфу тут же, едва он успевает с грязным хлюпаньем покинуть содрогающегося в бурных конвульсиях омегу. у того весь живот и даже грудь залиты чем-то мутноватым и слишком обильным, и тэхён со сдавленным рычащим стоном кончает от этого порочного вида, выплёскиваясь вязкой беловатой спермой прямо на бешено сокращающуюся, распухшую дырку. альфа ладонью проводит по всей длине, выжимая из себя собственное удовлетворение, и ощущает у самого основания возбуждённой плоти твёрдое уплотнение. почти сформированный узел не собирается так скоро спадать, и тэхён лениво водит пальцами вверх-вниз под багровой головкой, сцеживая остатки оргазма на чужой обмякший член. чонгук этого непотребства уже не видит, отключившись от первого в своей жизни настолько мощного наслаждения, а альфа насмотреться на него такого не может. распятого на священном алтаре, обнажённого, затраханного и покрытого его семенем. клыки режутся от осознания того, что омега, лежащий с откровенно раздвинутыми ногами, теперь полностью принадлежит только ему. тэхён скользит затуманенным, сверлящим взглядом по жидкости, что капает с омежьих бёдер на пол, и убирает ладонь с собственного члена, внезапно уставляясь мгновенно ожесточившимися раскосыми глазами прямо перед собой. туда, где тонкие резные колонны перемешаны с тяжёлой занавесью и живыми дивно пахнущими цветами. альфа, ещё когда был в чонгуке, заметил на себе чужой пытливый взгляд, кожей ощутил и поднявшимися на руках волосами. за ними кто-то следит почти с самого начала, но отчего-то не предпринимает никаких мер, и, кажется, тэхён прекрасно понимает, почему. он не утруждает себя тем, чтобы одеться, и будто охотник, почуявший запах крови, следует к одной любопытной юной весталке, что, неумело спрятавшись, со страхом смотрит на медленно приближающегося совершенно голого мужчину, от которого буквально веет опасностью, угрозой и скрытой агрессией. высокий, широкоплечий, с напряжёнными лоснящимися мышцами и угрюмой складкой между густыми чёрными бровями. сжавшаяся девушка обмирает от одного лишь взгляда на надвигающегося альфу и позорно сглатывает, упираясь липкой от волнения спиной в холодную стену. но сквозь неё не пройти, и весталка только и может, что следить за тем, как перекатываются мускулы на чужих загорелых бёдрах, измазанных омежьей смазкой, и как покачивается при неторопливой ходьбе ещё возбужденный крупный член. язык едва ворочается во рту, но девушка всё-таки умудряется надрывно выдохнуть: — я-я никому ничего не расскажу, господин… тэхён подходит вплотную и его бронзовая кожа блестит от пота, чёрные кудри лезут в прищуренные глаза и тоже выглядят безумно мокрыми. — не расскажешь что? как я занимался сексом с родным братом? или как я занимался сексом с одним из вас? — голубые глаза весталки испуганно округляются. она дёргается, когда большая ладонь мужчины ласково оглаживает её аккуратный подбородок, и жмурится, стоит только альфе властно ухватить рыжие волосы на затылке. — конечно же нет, красавица. — вкрадчиво продолжает тэхён, нависая над омегой и давя собственным загорчившим ароматом ладана. — потому что мёртвые не говорят. альфа резко хватает вскрикнувшую весталку обеими ладонями и безжалостно сворачивает тонкую девичью шею, игнорируя омерзительный хруст, раздавшийся в зале и наполнивший храм смертельным эхом.

***

чонгук приходит в себя на корабле. он видел его однажды изнутри и знает, что тот принадлежит его брату, а это значит… — ты проснулся. тэхён ложится позади напрягшегося омеги и укладывает руки на впалом животе. — куда мы плывём? голос, надорванный из-за стонов, с непривычки хрипит, и чонгук покрывается предательскими мурашками от близости и жара чужого мужского тела. альфа любовно гладит нежную кожу у незащищённого паха и, прижавшись к спине грудью, оставляет поцелуй сначала на трогательном позвонке, а после в белых коротких волосах, чувствуя, как замирает и тут же расслабляется в его объятиях омега. — в египет. — ты забрал меня. чонгук не спрашивает, но альфа всё равно решает нужным ответить, вновь прижимаясь губами к чужому растрёпанному загривку. — и не жалею об этом, моя маленькая роза, — омега прикрывает веки и вслушивается в басовитый голос брата, наслаждаясь непривычно мягким ароматом терпкого ладана. — тебе понравится там, особенно египетские боги. знал бы ты, как сильно напоминаешь мне хатхор… такой же добрый, такой же смелый... чонгук жмурится и закусывает опухшую от поцелуев нижнюю губу. он впервые слышит это имя, но только то, с каким благоговением обычно безразличный к религии альфа выдыхает его, уже заставляет сердце омеги слабо ёкнуть. — это богиня? одинокая слеза скатывается из уголка зажмуренного глаза. омега тихо выдыхает и укладывает свои ладони поверх чужих. крупных, мозолистых. таких жестоких с другими, но ласковых и бережных с ним. — да. красоты и неба, любви и веселья. всё, что олицетворяешь ты. чонгук смиренно кивает и ведёт пальцами по выпуклым венам на руках брата. — покажешь мне её храм? — обязательно, потому что в нём я собираюсь взять тебя в мужья. омега всё-таки начинает плакать, не выдерживая чужих признаний и такого скорого отплытия с родных земель, с которыми ему не позволили даже проститься. чонгуку трепетно, чонгуку волнительно, чонгуку очень хорошо при мысли, что он будет с тэхёном там, где все их будут знать не как братьев, а как супругов, вот только как же тоскливо становится от осознания, что он больше никогда не вернётся в рим. — может однажды, — рассеянно отвечает альфа, лаская упругую кожу на чужом животе, но сам прекрасно понимает, что в риме он с чонгуком больше не появится. там тэхён мёртв, и там ищут пропавшую светловолосую весталку, единственного, чьё тело после кровавой резни так и не было найдено. зато как же быстро от этой брошенной вскользь фразы обмякает и успокаивается омега, суетливо разворачиваясь в крепких объятиях брата и даря тому полный щемящей благодарности, надежды и безграничного доверия сладкий поцелуй.