Танец с привкусом боли

      Просторный зал, все вокруг смотрят лишь на меня. Мне всего двенадцать лет. Мои руки дрожат, а скрипка в них издает фальш и скрежет. Ладони вспотели. Ноги подкосились, а перед глазами потемнело. С каждым мгновением лица зрителей мрачнеют все больше.       Опозорила.       А ведь, ради этого мероприятия моей мачехе — так мы называем работодательницу— пришлось изрядно попотеть. Ведь мы всего лишь дети-беспризорники. Без какого-либо статуса. В отличии от нас, мачеха статус имеет, причем не абы-какой, а самой настоящей дворянки. Подобрав нас, та надеялась получить хоть какой-то прок. "Вразумить юнцов и заставить их проявлять таланты".       Моим "талантом" стала скрипка. Просто потому, что никто другой не справлялся. Уже две девочки до меня, не вынесли суровости обучения и сложности освоения самого инструмента. Одна сбежала, другой же повезло меньше. Ее поймали, после чего она покончила с жизнью.       Поэтому следующей кандидаткой с "менее отвратительным лицом, чем у других", стала я. Главным номером, изюминкой выступления, был тот, в котором основную партию играет именно скрипачка, обязательно девочка. Только при таких условиях семья Ваджанс готова была дать нам выступить на мероприятии, что они проводили.       Все это планировалось аж за три года до этого дня. Три чертовых года мои пальцы стирались в пыль, шея неприятно ныла от неудобного положения и постоянного соприкосновения с инструментом, а ноги, на которых мне приходилось стоять круглыми сутками, с учетом того, что по ним били каждый раз, как я ошибалась, превратились в один жгучий синяк.       Ошибалась я часто. Порой, казалось, что одно мое существование — сплошная ошибка, как и фальшивые звуки выходящие из под смычка. Остальные дети справлялись со своими инструментами. Остальные могли. И лишь скрипачки уже несколько раз подводили.       Мне до безумия хотелось сбежать. Покинуть это место, где я чувствую себя еще более порицаемой обществом, чем если бы я ежедневно воровала на улицах. Ноги порывались сорваться с места. Последовать примеру первых двух девочек. Но я усиленно продолжала заниматься. Хотя бы потому, что мне до дрожи в коленках было страшно за ту, кто меня заменит. Если не я, то кто-нибудь другой. Дети будут страдать, пока кто-нибудь не сможет стерпеть этот кошмар. А я чувствую, что справлюсь. Возможно, мне будет хуже чем когда-либо, но за-то дорогие мне люди будут страдать не так сильно.       Кто, если не я? Первые две девочки? И тогда, страдания, что я вытерпела, станут абсолютно напрасными. Я терпела эти годы не для того, чтобы в самой ответственный момент сорваться. Еще больнее мне видеть понурые лица тех, кто был в очередной раз обруган. Слышать всхлипы каждую ночь от как-минимум трех человек....       Меня никогда не били по пальцам рук, по лицу или шее. Ведь я, как товар. Если я буду выглядеть еще хуже, чем сейчас, то меня нельзя будет отправить на сцену. А потому, я не помню ни единого дня, когда мои ноги бы не болели. Их будет скрывать костюм, а значит, повреждения видно не будет. Можно выступать.       Вообще, каждого били в определенную часть тела, в зависимости от роли. Клавишников били по бедрам, скрипачей по голеням, флейтистов и кларнетистов по спине. Певицы, когда мазали ноты слишком часто, оставались продолжать занятия стоя коленями на крупе, при этом им нужно было держаться идельно - ровная осанка и ни единого лишнего вздоха, чтобы не сбилось дыхание, ведь это приводит лишь к новым ошибкам. Я не знаю, какие наказания у танцовщиц - с ними я практически никогда не пересекалась.       К осознанию, что я подвергну опасности других, если покину это место, я увы, пришла не сама. Мне услужливо подсказала мачеха, как только увидела, как я сдружилась с одной из девочек, которых приютили примерно в одно время вместе со мной. В отличии от меня, та пришла из небольшого дворянского рода, но сбежала из дому, а родители не стали держать ее и отреклись. Больше, ей было некуда податься, кроме как, сюда.       Ее зовут Арима. Ей дали имя тогда же, когда и мне. В самом деле, я не помню, как меня звали раньше. Эти годы заставили меня привыкнуть к кроткому "Несса". Чтобы не запоминать старые имена, которых, при редком исключении, может вообще не быть, они нашли что-то, что легко откладывалось в памяти.       Мое, означает что-то вроде "замарашка" из-за особенностей моей внешности. Из-за смуглого оттенка кожи, мне говорят, что выгляжу так, будто испачкалась. Когда-то, я искренне считала, что могу смыть это все, стоит мне лишь правильно потереть. Ведь все остальные, были так или иначе светлее меня. И единственная, кто походит на меня оттенком кожи - это Арима. В прочем, ее имя, на удивление, не значит ничего дурного.       А вот меня часто сравнивают с грязным мешком картошки. Оно и не удивительно, веки нависшие, глаза маленькие, темные настолько, что почти черные. Волосы густые, но того же оттенка. У меня нет аристократически бледной кожи или необычного цвета глаз и волос. Я с детства легко толстела, набирала лишний вес. Даже, если ела совсем немного, я могла разжиреть. Из-за этого, я всегда выглядела более полной, чем другие. Вот уж действительно, мешок картошки. Бесформенный, грязный и непримечательный. Стоило бы ему и дальше пылиться в углу, но его зачем-то вытащили в свет и сейчас пытаются отхлопать - мало ли, вдруг из него получится отличная рубаха?       Вот и мне, пытались "привить талант". Раньше мне казалось, что талант - это умение, идущее от души. Теперь же, в музыкантах я не вижу никакой искры, идущей от души. Лишь желание прекратить или в лучшем случае, похвалы. Если честно, я была бы очень рада, если бы меня хоть раз за занятие ни разу не ударили. Нас били тонким прутом, стараясь попадать ровно по тем местам, где темнели самые яркие синяки. Которые обязательно болели, даже при одной мысли о них. В такие моменты, не хотелось даже думать о том, чтобы прикоснуться к больному месту, а получить палкой по ногам, было действительно, очень страшно.       Перед этим выступлением, которое и определяло мое будущее, меня три дня морили голодом. Чтобы я точно влезла в платье, ведь в ином случае, его бы пришлось перешивать, а на это нет лишних денег, хотя казалось бы, мачеха вполне себе обеспеченный человек.       Но я не задаю столь провокационных вопросов. Только не ей и не кому-либо из взрослых.       Однако, не сказать, что я добрячка по характеру. Нрав у меня своеобразный. Поладила я лишь с Аримой, она пианистка, со всеми остальными же, я веду холодную войну. Они подставляют меня, обвиняют в том, чего я не делала, из-за чего мне приходится брать холодную тряпку в руки и драить все комнаты. А тряпка маленькая. Вода ледяная. Пальцы после игры болят нестерпимо, а это, лишь добивает последнюю подвижность.       На следующий день после этого, не ошибаться невозможно.       Поэтому, я всегда старалась отгородить Ариму от этих сволочей. Придумывать гадости у меня был талант. К сожалению, по-другому здесь выжить было бы невозможно. Приходится бороться за свое существование не только с мачехой и ее подпевалами-взрослыми, но еще и с одногодками, одновременно, пытаясь усидеть на всех стульях в банкетном зале.       Мысли испарились из головы, стоило лишь скрипке зазвенеть не той нотой. Пятнадцать. Пятнадцать ошибок за всю игру. Пять - удар, десять - пять ударов. Пятнадцать, да еще и на концерте, грозит мне чем-то, похуже смерти. Вероятно, достанут металлические палки и побьют столь же сильно, как одну девочку, игравшую на кларнете. Она больше не ходила и ее представили инвалидкой с рождения. Кая умерла и пусть, она мне никогда не нравилась, мачеха была с ней слишком сурово.       Меня убьют.       Мысль, столь четкая и ясная, она заставляет крупно дрожать, а слезы, наворачиваться на глаза. Нет, нельзя плакать. Если я себя выставлю в еще более дурном свете, то... то...       Поклон. Кривой, будто двигалась кукла в неумелых руках начинающего марионеточника.       Люди, все шепчутся и шепчутся. Я слышу их слова, они выражают неодобрение.       "Мне казалось, скрипачка должна была удивить всех. Она выступала всего в одном номере, но кажется, девочка не справляется с инструментом."       "Все потому, что у нее из предков никого нет из знатных кровей. Эти простолюдины - полные бездарности. Для чего господин Ваджанс вообще принял эту даму с ее любительской компанией?"       "Я слышал, что она ему симпатизирует и он таким образом, к ней подмазывается."       "Да бросьте! Она старая леди и никого уже, своим очарованием охмутать не сможет. Разве что, крысу."       "Да все равно на эту женщину! Весь ансамбль справился превосходно и лишь она, с главной партией, завалила столь прекрасную композицию! Она была моей любимой! Возмутительно!"       "Зачем вообще эта кучка детей выходит в свет? Чтобы позориться?"       "Да нет же! Просто леди Дарриэт хотела показать, что как ни обучай свинью летать, она крылья не отрастит и лишь продолжит валяться в грязи."       "Зачем ей тогда было вкладывать в них столько средств и тратить наше драгоценное время?"       "Для чистоты эксперимента."       Эти голоса. Они не покидают моей головы. Я слышу бесчисленные диалоги разочарованных людей.       "Зря потраченное время."       Ошиблась.       "Уродина, так еще и играть не умеет."       Из меня не вышло правильного "таланта". Может быть, все мои мучения и вовсе зря? Я ведь даже не умею играть.       "Бестолочь грязнокровная."       Ноги не держат, голова кружится так, что тянет блевать. Мне нельзя. Я справлюсь. В конце концов, я должна это сделать.       Я ушла, стараясь слиться с толпой. Прикрывала рот рукой и держалась за живот. Сейчас, другие выступления. Мое, должно было быть лучшим, изюминкой концерта, однако, я не оправдала ожиданий. Мне стоит срочно спрятаться.       Конечно, что-то внутри меня говорит о послушании, о том, что лучше спокойно сдаться, получить заслуженное наказание и может быть тогда, получить хоть толику сострадания. Как жаль, что эти суждения слишком глупы и наивны, чтобы брать их в расчет.       Сегодня вечером я умру. Либо останусь калекой. Другого не дано, и я с этим ничего не смогу сделать. Не смогу дать отпор другим участницам труппы будучи, например, в кресле-каталке и в конце концов, перестану жить, закончив, как и многие до меня.       "Кто ей позволил взять в ее грязные ручонки инструмент?"       Дыхание окончательно сбилось. Слова, что пришли на ум, сказанные мне ранее, отравляли самую душу. Каждая клеточка моего тела горела от нестерпимого стыда и покрывалась множеством мурашек от ужаса, обуявшего все тело. Я затерялась в толпе, пытаясь пробраться к выходу из зала, а уже там, можно поискать кухню или что-то вроде того. Брать что-то со столов в зале слишком опасно - меня в любой момент может найти мачеха, что по-любому смотрела мое выступление. Ведь иначе быть просто не могло - я ее знаю. Поэтому, я поищу что-нибудь съестное в другом месте.       Живот сводит в голодном спазме. Болит привычно, но настолько неприятно, что я позволяю себе сморщиться, находясь в безлюдном коридоре.       "Зачем она вообще родилась?       Голова закружилась. Ноги перестают держать, подкашиваются. Я опираюсь на стену, чтобы не упасть, но делаю это машинально. Все мое естество жаждет знать лишь ответ, на всплывший вопрос. Он бы мне дал много. Возможно, что этим "много" бы стала мотивация жить.       -Я... - Я открыла рот, пытаясь найти слова, которые бы оправдывали мое существование. Давали бы смысл жизни. Что-то сокровенное. Настолько, что для него следовало бы родиться.       Открыла рот. Закрыла. Вновь открыла, издав нечленораздельный звук и... Ничего не нашла. Ни единого слова, что пришло бы в голову. Неужели, в моем появлении на свет не было никакой причины? От этого хотелось рыдать навзрыд. Подпиленными ногтями расцарапать стену, содрать обои везде, где они есть.       -Для чего я... - Горло сдавило настолько, что я не смогла проронить ни слова. Слезы жгли глаза так, словно на них опустили раскаленную кочергу, вот только плакать я не могла. Чисто физически - это было выше моих сил.       Еще мгновение - и я зашлась в диком кашле, который заставлял терять равновесие и хоть какое-то ориентирование в пространстве.       Вот только, мне приходится стоять. Ведь если я упаду, то почувствую невероятную боль и вряд-ли, сумею подняться. Истерика накатывала все больше. Хотелось истерить, рыдать и кричать о своей боли на весь мир, и в то же время, заставить застыть все процессы в моем теле, словно я умерла много лет назад и даже разложение, не протекало бы в столь мертвых ошметках трупа.       Внезапно, мой слух уловил шаги. Это заставило болезненно схватиться за сердце и вернуть трезвость рассудка. Либо сейчас, либо уже никогда, потому что я услышала до боли знакомый цокот каблуков. Довольно далеко от меня, но быстро сокращает расстояние Все внутри меня сжалось. Это мачеха.       Сердце зашлось в бешеном ритме, стуча во всем теле, паника охватила мой разум, а тело, казалось, похолодело, до самых кончиков пальцев словно умерло, лишь услышав ее шаги.       Что она здесь делает? Разве она не должна была быть в зале?       Больше, я не могла думать ни о чем другом. Мне нужно было как-то решить эту ситуацию. Она видела мое выступление и я только чудом умудрилась выйти из зала одна, а не в ее личном сопровождении. Дарриэт бы сказала, что мне нездоровится. Насколько, что она сама, крайне волнуется за состояние собственной солистки. И это была бы идеальная ложь. Одна из многих, коими та разбрасывалась направо и налево. Особенно, когда зазывала очередных детей, которые жаждали шанс прожить жизнь с чистого листа.       Я забежала в первую же попавшуюся комнату, словно загнанная в угол крыса, пытающаяся бороться за свое и без того жалкое существование.