перемирие

— Феденька… — Слова срываются на томный вздох, ведь столь нежные и умелые губы мастерки ласкают чувствительную шею Коли, не оставляя без внимания ни один миллиметр бархатистой кожи, на которой тут и там начинают расцветать багровые любовные метки. — Да, счастье мое? — Достоевский сегодня необычайно страстен: его действия быстры, взгляд голоден, а руки, будто на лице нет ни грамма смущения, бесстыдно проникают под кромку штанов до ужаса возбужденного блондина. Фёдор обожает своего избранника целиком и полностью, каждую частичку его прекрасно тела, на которое он искреннее готов молиться… Но есть то, что он любит особенно: его слабым местом всегда были пухлые бедра блондина, которые так приятно ощущались под трепетными касаниями тонких пальцев, требовательно сжимащих столь излюбленную часть тела. Достоевский так мечтает оголить их вновь, вдоволь налюбоваться и просто ласкать, слыша сорванные полустоны млеющего от наслаждения Гоголя… И он никак не может отказывать себе в этом желании, особенно, когда перед ним извивается столь красивый и притягательный возлюбленный, так обольстительно широко раздвигая ноги, скрытые под тканью абсолютно ненужной сейчас одежды, которая будто пылает под жадным взглядом аметистовых глаз. Фёдор, под аккомпанемент разочарованного вздоха разнеженного Коли, мечтающего о продолжении резко прекратившейся ласки на шее, одним движением стягивает домашние, немного цветастые штаны с длинных и столь элегантных ног Гоголя, аккуратно приподнимая того за округлые ягодицы, которые так правильно ощущались в сжимающих их ладонях. Бес на каких-то несколько мгновений задерживается на них, проводя сквозь белье по столь соблазнительной части тела своего возлюбленного, медленно опускаясь почти невесомыми касаниями к дрожащим бедрам, от касаний к внутренней стороне которых Гоголь еле слышно всхлипнул, цепляясь тонкими пальцами за простыни и волосы довольного собой Федора. Он нежно гладит, нажимает кончиками пальцев на тонкую кожу в самом верху бедра, любуясь столь прекрасным зрелищем перед собой, в виде покрасневшего и столь нуждающегося блондина, в чьем взгляде больше нет ни обиды, ни тревоги, ведь все это заменило возбуждение и влюбленность, струящееся бурным и столь раскаленным потоком по его венам вместо крови. Достоевский искренне восхищен насколько чувственно отвечает на все его прикосновения Коля, с чьих пухлых губ слетает очередной томный вздох, лишь стоит черноволосому вновь прильнуть губами к изящной шее, требующей еще больше поцелуев. И Фёдор готов дать ему столько, сколько ему нужно и даже больше, ведь он правда этого заслуживает, тем более после пережитой небольшой ссоры, потрепавшей им двоим нервы. Гоголь тает, расплоставшись на чуть измятых простынях и отчаянно ловит зацелованными губами воздух, ведь вид перед ним просто невообразимый: возлюбленный, изредка отвлекающийся от поцелуев, нависает над ним, щекоча темными прядями чуть влажных волос шею и подбородок избранника, который не может ни на секунду оторвать взгляд от столь аристократически красивого лика Фёдора, смотрящего в ответ потемневшими и голодными аметистовыми глазами, в глубине которых по истине можно утонуть. — Извини, я… Я был не прав… Я очень люблю тебя, и все, что я наговорил — сущий бред! — В шею впиваются острые зубы, которые заставляют Гоголя тихо ахнуть, в истоме вплетая пальцы в растрепанную шевелюру возлюбленного, внимательно слушаюшего все слова, сказанные столь сорванным и высоким голосом. Они извинились перед друг другом уже сотню раз за этот вечер, но сейчас эти короткие фразы звучат так искренне и необходимо, что Достоевский желает просто прижать к себе столь открытого и очаровательного блондина, оставляя миллионы поцулуев на всем его теле, как немой жест любви и прощения, которое чувствуется в каждом действии черноволосого. — Ты… Ты правда самый прекрасный… И лучший возлюбленный из всех, которых мне только могла подарить благосклонная судьба. — Холодные ладони Фёдора медленно проникают под ткань домашней футболки, ласково проводя по впалым бокам, по которым бегут миллионы мелких мурашек, похожих больше на короткие электрические разряды, заставляющих все тело блондина крупно дрожать, изгибаясь от касаний столь трепетных рук и губ, дарующих невероятные ощущения. — Ты меня тоже прости, сладкий. — Намеренно тихим и глубоким голосом шепчет Фёдор, оставляя легкий укус на быстро вздымающемся кадыке, дрожащем от каждого судорожного вздоха, так и рвущихся из пересохшего от возбуждения горла Гоголя. — Я постараюсь уделять тебе больше внимания, обещаю. Ты не будешь чувствовать себя одиноко. — Коля чуть ли не плачет от счастья, слыша такие необходимые сейчас слова, которые заставили его сердце биться ещё чаще, буквально выпрыгивая из груди, к которой одними только кончиками музыкальных пальцев прикасается Достоевский, намеренно задерживаясь в районе трепещущего от любви сердца. — И мне правда жаль, что я вообще допустил такие разногласия между нами. Больше такого не повторится, любимый. — Гоголь счастливо лепечет что-то совсем невнятное, аккуратно притягивая за подбородок Беса к себе поближе, чтобы прикоснуться к его припухшим от ласк губам, втягивая в ленивый, влажный поцелуй, в котором, сквозь вздохи, слышится сдавленное, но такое искреннее «прости», к которому они шли весь этот вечер, переполненный обидами и расстроенными взглядами. Им обоим так надоело дуться, ведь гораздо лучше просто лежать в теплой постели и сминать столь родные губы, которые кажутся слаже, чем самый нежный десерт, тающий на языке. Да и смысл во всех этих обидах, если они уже давно поговорили, ведь смотреть на то, как Гоголь расстроенно смотрит на Фёдора, говоря лишь одну и ту же фразу «я только хочу твоего внимания», которая разрезала душу черноволосого на множество мелких кусочков, проникающих в его кровоточащие внутренние органы, заставляя его сгибаться пополам от ноющий боли по всему телу. Он знает, что последнее время слишком много работает и времени на общение с возлюбленным почти не остается, но почему-то решил не признавать этого перед Колей, в итоге развязывая ещё больший конфликт между ними. Ему искренне было стыдно и неловко перед блондином, которому он наговорил глупостей, ничего не имеющего схожего с реальностью, слыша такой же бред в ответ, ведь их двоих переполняли весьма отрицательные чувства, которые полностью поглотили здравый смысл. Но теперь все хорошо. Их губы слились в нежном поцелуе, а руки Достоевского проводят тыльной стороной ладони по торсу избранника, который так отчаянно льнет к его касаниям, путешествующих по всему его телу, специально надавливая на самые чувствительные точки. Коля выразительно прогибается в пояснице, прижимаясь ближе к своему возлюбленному, который одним грациозным движением задирает его футболку, полностью оголяя распаленное тело Гоголя, которого чуть ли не подкидывает на постели, лишь стоит Фёдору аккуратно сжать затвердевший от возбуждения сосок, массируя его одними только кончиками пальцев. И черноволосый усмехается прямиком в сахарные уста партнера, ведь стоит ему лишь немного сильнее сжать пальцы, то его слух сразу же начинают ласкать хриплые полустоны, звучащие, как настоящая музыка для искушенных ушей. Поцелуй с каждой секундой становится все развязнее, как и действия Достоевского, который оттягивает пухлую нижнюю губу возлюбленного, начиная медленно посасывать ее, не прекращая ласкать столь чувствительные соски, от касаний к которым Коля весь крупно дрожит, а с его горящих уст, на которых остаётся множество легких укусов, слетают жалобные всхлипы, больше похожие на несвязные мольбы. — Что ж, мой милый, разрешишь мне загладить свою вину? — Томным голосом тянет Достоевский, почти невесомо касаясь через белье паха возлюбленного, который от этого действия на секунду забыл, как дышать, буквально задыхаясь от вырвавшегося из горла громкого стона. Что ж, сегодня они оба будут «заглаживать» вину перед друг другом в прямом смысле, и никто из них абсолютно не против такого развития событий.