в нашей квартире весна

Вечеринка расползается цветными огоньками по стенам. Антон как-то пропустил момент, когда оказался в отдельной комнате, а не в общем зале. Он сегодня особенно ведомый, видимо, и поэтому они сейчас здесь вдвоём. — Ты такой забавный, Антош, — приятно улыбается она и мягко ведёт пальцами по его плечу. Забавный Антоша не помнит, как её зовут: это девочка из параллельной группы, они пересекаются на общих лекциях, она всегда старается быть активной, состоит в волонтёрском отряде и производит максимально приятное впечатление. Шаст никакой неприязни к ней не испытывает, запереться с ней, очаровательной и уверенной в себе, в целом было бы неплохо. Но что-то внутри так настойчиво бьёт по сознанию, словно говорит, что Антону всё это не нужно, и от этого внутри всё неприятно напрягается, и с этой милой девушкой ничего не хочется, как и не хочется её обидеть. — Спасибо, ты тоже очень интересная, — бормочет он. Она улыбается и запускает пальцы под его футболку. Её кожа тёплая, прикосновения настойчивые, но не навязчивые: она любит вести, но знает, что сначала нужно изучить границы. А с Антоном всё непонятно: он одновременно бывает испуганным котёнком, а иногда смотрит под таким углом — ну точно демон. Шаст нервно сглатывает. Рефлексировать по поводу того, почему ему настолько некомфортно с девушкой, которая ему в целом нравится — нравится настолько, что секс на вечеринке выглядит классной идеей, но не настолько, чтобы узнавать её имя, — сейчас нет ни времени, ни желания, ни смелости. Она наклоняется чуть ближе — дыхание ощущается кожей, и Антона почти передёргивает. Не конкретно от этой девушки, может быть: у неё ни запаха алкоголя — они особо и не пили, не успелось как-то за разговорами и танцами, — ни резких духов, наоборот, она даже пахнет чем-то сладковато-приятным, парфюм — кайф, близость — нет. Антон хлопает себя по карману джинс: — Ой, вибрирует… — он моргает чаще обычного и пытается спасти положение. — Ну, телефон, в смысле, это мама, наверное, я сейчас… Телефон у него даже не в кармане, в рюкзаке, который он тоже хватает с собой и вылетает из комнаты, чтобы через общую гостиную выйти на балкон и закурить. Мама не звонит, конечно, она прекрасно знает, где он, попросила только быть осторожным, что бы там Антон ни собирался делать. Сигарета особо с мыслями собраться не помогает, но Шаст понимает: его всё это раздражает. И бит, так нескладно бьющий по голове, и пьяный смех рядом, и даже классная девчонка, которая ждёт именно его, чтобы и ему сделать классно. “Надо сваливать”, — очень явно говорит ему его подсознание, и Антон тяжело вздыхает и примиряется с этой мыслью. И правда надо, если тут настолько тревожно. Нет даже варианта выпить для храбрости: это как-то нечестно и по отношению к себе, и по отношению к ней, и вряд ли это решит какую-то глобальную проблему. В конце концов, это не первая девочка, которая так откровенно предлагает близость. И это не первый вымышленный звонок, который якобы отвлекает Антона. Он возвращается в комнату. — Я думала, ты сбежишь, не попрощавшись, — усмехается девушка. — Прости, там дома прям ну очень важное дело… — оправдывается Шаст. Она чуть склоняет голову: — Это моё поведение или твои загоны? — Мои загоны. А вообще нет, ничего из двух, это дома важное дело, — упрямо повторяет Шастун. Она кивает, поправляет на себе кофту. — Антош, мой тебе совет: подтяни актёрку, в твоём КВНе явно пригодится. Антон ей кивает и даже находит смелости бросить напоследок: — Когда ты со мной ушла, такой печальный взгляд у Саши из нашей группы был, и если это для тебя тоже вариант… — Думаешь, это не из-за тебя? Логичный вопрос, потому что Саша — это Александра. Антон мотает головой и уходит с вечеринки, и никто не замечает его маленький побег. Благо, квартира, которую они сняли для вечеринки, находится в доме, который не так уж далеко от его собственного. За обратный путь Антон не успевает прокрутить в голове все плохие мысли, зато успевает ещё раз перекурить. Поднимается и готовиться открыть дверь максимально тихо: мама, скорее всего, уже легла спать, и сына она домой точно не ждёт, полагая, что он проводит весёлый вечер с друзьями. Антон действует осторожно, чтобы не разбудить громким щелчком, медленно открывает дверь, зачем-то заглядывает в прихожую, прежде чем войти, а потом тут же мягко, но быстро закрывает дверь обратно. В прихожей — чужие мужские ботинки. Его мама не одна, и Шаст точно не собирается прерывать их вечер, каким бы он ни был. После развода у неё случаются романы, и Антон всеми силами старается дать ей как можно больше свободы: главное, чтобы ей в этих отношениях никто не смел обижать, а ей самой всё бы нравилось. Антон садится на подоконник парой этажей ниже. Где-то теперь нужно переночевать. Сначала на ум приходит Макар — лучший друг же, но он точно сейчас не в городе, куда-то умотали с семьёй. Вариантов остаётся не так уж много. Точнее — всего один. Лучший, конечно, потому что Поз не будет задавать лишних вопросов, скорее всего, будет один, хотя насчёт этого Антон ничего не знает. Он смотрит на время: большинство людей уже спит, но аспирант меда всё-таки не большинство. Шаст недолго думает, прежде чем ему написать. Поз, можно я переночую у тебя? конечно тебе что-то приготовить? В плане? да всё же может понадобиться посреди ночи бинты вискарь подогретый ужин А не, со мной всё норм Хотя поесть я бы не отказался ок Шаст вызывает такси, чтобы не тащиться почти через весь город посреди ночи в узких джинсах и иногда с тонкой сигаретой между пальцами, потому что тревожность в целом никуда не уходит. У квартиры Димы становится немного спокойнее. Поз открывает дверь после второго звонка, смешивает приветствие с зевком. Осматривает Шаста пристальнее, чем обычно, даже тянет носом рядом с ним и внимательно вглядывается в глаза. — Вдруг ты ко мне решил по накурке прийти, но не сообщил об этом, — поясняет он свои действия. — Но у нас же с тобой уговор, — возмущается Антон, — что я всегда буду тебя предупреждать, если вдруг где-то мне прям захочется что-то покурить, а я буду записывать хотя бы в заметки на телефоне, чё я там принял. Дима удовлетворённо кивает, словно выслушал ответ отличника, и уходит на кухню. Шаст моет руки и приходит к нему. — Это не похоже на “разогреть ужин”, — он указывает на сковородку, на которой Поз жарит картошку. — А, — Позов усмехается, — для себя-то я приготовил плов и торжественно ем его третий вечер, но тебя это немножко так подкосит, поэтому вот. — Да ты бы мог сказать, я бы забежал в круглосуточный, купил себе дошик, — обиженно сопит Антон, которому непривычно, что о нём кто-то вот так заботится, словно это в порядке вещей, словно это вписано в распорядок дня где-то между “вытащить себя из метафорической петли” и “быть самым умным на курсе”. — Или пельмени. — Да я тоже хотел тебе их предложить, а у меня их не оказалось, и вообще ты своим приходом мне напомнил, что у меня примерно ничего нет в холодильнике, — Диму это отчаянно веселит, и он как будто удерживает себя от шутки, что у него там мышь повесилась и ему тоже хочется. Приготовленный специально для него ужин бодрит и прогоняет тревоги, и хотя Антон ещё немного поворчал на излишнюю заботу, он в ней растворяется; Поз замечает блеск чужих глаз и понимает, что всё сделал правильно. — Тебе нужна какая-то помощь? — он садится напротив и внимательно смотрит на Шаста. — М? — Ну, может, поговорить там срочно или что-то ещё, — Дима почти не моргает в такие моменты, когда мягко вытаскивает из Антона всю правду. — Да мне надо ещё самому немного подумать. Поз кивает. Он не отпустит Антона без разговора, но всегда даст время на этот диалог настроиться. — У меня завтра утренние приёмы, после я помчу добивать один сценарий, поэтому я бы, если честно, сейчас пошёл спать. — А у меня утром только долгий здоровый сон, — усмехается Шаст. — Ты, конечно, иди, я ж не первый раз тут, всё знаю. Завтра поговорим. Диму это устраивает. Он похлопывает Антона по плечу, мол, я рядом, если что, всегда приходи, и уходит к себе. У Позова квартира, чьи предыдущие владельцы явно переживали внутренний конфликт по поводу планировки: у Димы была спальня с письменным столом, где он в основном и проводил время, работая над чем-то или засыпая от усталости, и кухня, плавно перетекающая в подобие гостиной с диваном и телевизором, словно создатели вот здесь узнали, что бывают квартиры-студии и решили поэкспериментировать, снеся одну из стен. Зато у Димы можно было на этом диване оставаться на ночь, он ещё и весьма удобно раскладывался и был достаточно длинным, чтобы Антон чувствовал себя комфортно. Мысли догоняют его именно тогда, когда Шаст уже чувствует приближение сна, он уже уплывает в сознание в мир грёз, где у него нет вопросов к самому себе, как подсознание решает вкрадчиво поинтересоваться, о чём вообще Диме говорить завтра. Шаст за годы общения с Позом вывел для себя несколько принципов, один из которых — Диме вообще никогда не врать и даже по возможности ничего не утаивать. С доверием у Антона в целом проблем нет, но Позову он рассказывает о себе иногда такое, о чём не думает даже сам с собой по ночам. Просто надо это сформулировать так, чтобы самому не краснеть. Вот это вот “у меня намечался секс с приятной девушкой, а мне стало почему-то страшно, хотя это даже не первый мой раз” звучит в голове отвратительно. Антон фыркает вдруг с мысли, что они с Димой никогда всерьёз не обсуждали эту тему — лишь в шутках, сначала осторожных и одновременно примитивных в школе, затем в чуть более утончённых в университете. И Шаст даже не знает, с кем Поз может быть: он никогда его не видел ни с девушкой, ни с парнем — и в последнее время эта мысль, что парни могут и с парнями тоже, перестала восприниматься как какой-то прикол и немного пугала своей реалистичностью, — но при этом Дима мог загадочно вбросить, что утро встретил в постели с одним человеком, а вечером поедет к кому-то другому. Антон чувствует, как кровь приливает к щекам. И хорошо, что пока только к щекам, потому что молодость, немного алкоголя, таинственные прикосновения и откровенные мысли могут привести к весьма неловким последствиям. И всё же избавиться от мыслей про Диму не получается совсем; Антон грубо себя обрывает формулировкой “да Дима может выебать всю вселенную, всё, пора спать”, и это правда чуть-чуть отрезвляет. Он тихонько встаёт умыться холодной водой, с любопытством заглядывает в холодильник и пьёт целую кружку ледяного молока. В процессе Антон смиряется с мыслью, что разговор будет потешный, но в целом уже как будто и не страшный. Что бы он ни сказал, Поз его не осудит, где-то хитро улыбнётся, где-то посмотрит с такой теплотой, с которой на него никто никогда не смотрел, — и точно станет легче (хотя бы в голове, и это ещё одна задача Антона — не допустить тяжести в штанах). /// Сквозь сон Шастун слышит шебуршание на кухне: Поз встаёт рано, чтобы уйти на работу в стоматологическую клинику, завтракает, стараясь не разбудить Антона. Шасту слишком лениво как-то реагировать, он лишь натягивает одеяло сильнее и засыпает снова до того, как Дима уходит. Проспав несколько утренних часов, Антон чувствует себя гораздо бодрее. Вчерашние тревоги немного улеглись, особенно когда он замечает на столе записку от Димы, в очередной раз удивившись, какой у него красивый почерк, тем более для врача. “Хозяйничай как хочешь, но молоко всё-таки лучше подогревать”. Антон цокает и всё-таки не может сдержать улыбки. Пишет маме, что ушёл к Диме и, может, задержится тут ещё на пару ночей. Ему очень хочется дать маме ту свободу, которую она заслужила, чтобы её жизнь не ограничивалась заботами о сыне. Шаст обещает себе обязательно найти хорошую работу, благодаря которой сможет быстро съехать от мамы, чтобы та и правда могла наслаждаться жизнью. Обещает себе — и сам же смеётся с этого обещания, потому что они что-то двигаются в сфере юмора, придумывают какие-то проекты на гранях импровизационного юмора, и всё это пока только хобби, но Антон понимает, что любит это гораздо больше всякой математики, которую изучает в вузе. И знает, что и Дима приходит творить комедию с куда большим рвением и желанием, чем идёт писать статьи по медицине или уходит лечить людей. Это их затянет, конечно, но смогут ли они долго балансировать между “нормальной работой” и юмористическим хобби? Если Позов ещё справляется — Шаст просто боится спросить, справляется ли, потому что на подобные разговоры Дима обычно отшучивается или включает защитный механизм “доебись до психологического состояния спрашивающего”, вытаскивая из Антона его собственные загоны, — то в себе Шаст совсем не уверен. Он просто надеется, что никогда перед ним не будет выбора — оставаться хорошим сыном или стать хорошим комиком. В его идеальной вселенной всё это удаётся совместисть. Его идеальная вселенная распадается на руины несколько раз в месяц. В общем студенческом чате пару раз упоминают Антона, спрашивая, когда он ушёл и всё ли в порядке. Девочка, с которой ничего не случилось, их общую тайну не выдаёт, одногруппница Саша, в целом немногословная, пишет в личные сообщения короткое “спасибо”, и Шаст лишь может догадываться, сколько за этим скрывается переживаний. Антон думает, что надо как-то отблагодарить Диму за приют, и спускается в магазин. По пути отвлекается на сообщения: мама наконец-то прочитала утренние новости про то, что Шаст, может, и не планирует возвращаться сегодня. Мне бы хотелось точности У тебя планы? Предположим Антон поджимает губы. Спросить у неё напрямую? Выглядит так, словно он вмешивается в чужую личную жизнь. Но, с другой стороны, речь идёт о маме — о самом близком человеке для Шаста, и он готов абсолютно на всё ради её комфорта. И в этом и проблема: ей комфортнее будет скрывать отношения? или пусть Антон будет в курсе, тогда не придётся ничего придумывать? Дима бы точно подсказал, что стоит сделать. Хотя, зная Поза, Антон почти уверен, что тот предложил бы спросить напрямую и не решать ничего за другого, пусть и близкого человека. Шастун такой прямоты не боится только рядом с ним, но Дима сейчас где-то во взрослой жизни, наверняка просит медсестру приготовить амальгаму для пломбы и решение очередного жизненного кризиса, а в перерывах между пациентами очаровывает всех своими шутками про смерть, что даже глава отделения заходит выпить с ними чай, дарит Позу конфеты и со вздохом замечает, что у Димы есть профессиональный интерес на стороне. Позов на это лишь усмехается, а после смены и правда изменяет медицине с юмором, работая над сценарием мероприятия. Шаст вздыхает: слишком красиво Дима представляется во всей этой жизни, а значит, слишком большой надлом скрывается за этой красотой. Об этом им тоже стоит когда-то поговорить. Ты с кем-то что-то собираешься делать? Спасибо русскому языку за неопределённые местоимения. Так Шаст хотя бы может найти компромисс между своей боязнью откровенных разговоров и необходимой в человеческих отношениях прямотой. Предположим)) Антон закатывает глаза. Их случай — вот когда даже ДНК-тест проводить не надо, всё у них схоже, даже вот эта расплывчатость, когда непонятно, в шутку ли кто-то из них говорит или всерьёз. Тогда я останусь ещё Шаст держит палец на “отправить” несколько секунд, думая, что Поз не в курсе всей этой затеи. И ещё — что Поз в целом никогда ему не отказывает. Сообщение встречается радостным смайликом. Шаст тут же набирает Диме: Поз, я останусь у тебя ещё раз? канеш Шастун облегчённо выдыхает. Конечно, миры других людей не крутятся вокруг него, но славно знать, что ты — важная часть чужого мира, которую всегда примут с большой радостью. Антон лениво разваливается на диване. Вчера они отмечали закрытую сессию, сейчас — зимние каникулы, которые продлятся практически до середины февраля. Конечно, дней через пять они соберутся своей командой, будут что-то придумывать для традиционной “Студенческой весны”, куда-то, может быть, даже со своими сценками поедут, но эти дни хочется просто проваляться и ничего не делать. Антон ловит себя на мысли, что ему вполне комфортно существовать в ожидании, когда Дима вернётся домой, немного уставший, ворчливый, но — на что Шаст сильно надеется — всё-таки обрадованный тем, что в квартире его ждёт Антон. Шаст лениво переписывается с друзьями и смотрит смешные видео. В этом моменте жизнь, конечно, кайфовая. И всё же в ней растворено какое-то неприятное ощущение, словно всё это не только не навсегда — это-то вещь очевидная, — но и немного неправильно, и всё это нужно менять. Это чувство уйдёт, когда начнутся пары или какой-то юмористический движ, но в отдыхе Антону некомфортно, словно он этот отдых и не заслужил вовсе. От тяжёлых мыслей Шаст уходит привычным способом — в дрёму, чтобы ничего больше не тревожило. Его будит возвращение Димы, резкое и выдающее его недовольство. Но, заметив задремавшего Шаста, он ведёт себя чуть тише, хотя шуршание пакетов сложно контролировать. — Привет, — сонно тянет Шаст и потешно машет ладонью. Поз кивает, открывает холодильник и усмехается: — Ты что ли решил пополнить запасы? — Ну же я у тебя немножко живу, плату за квартиру ты точно не примешь, ну вот хотя бы так… — Ой дуралей, — вздыхает Дима и раскладывает то, что сам купил по пути. — Это кстати тебе, — он кидает Антону киндер-сюрприз. Шаст расплывается в счастливой улыбке. — Боже, Дима, за что ты мне такой хороший? Он разворачивает упаковку. — Хочешь половину? — Не, — Поз отмахивается и уходит переодеться в домашнее. — Как дела на работе? — Шаст повышает голос, чтобы его было лучше слышно через стенку. Дима, впрочем, отвечает не сразу, а через полминуты, когда возвращается на кухню. — Я ебал этих пациентов, — вздыхает он. — Такая вот нынче стоматология? — Шаст смешно круглит глаза. — Да, дополнительные платные услуги, — усмехается Поз. — Нет, сегодня просто попался какой-то очень скандальный пациент, потом человек, который впервые делал анестезию — и у него, естественно, обнаружилась аллергия, потом пришла супружеская пара, и надо было осмотреть даму, но у неё пиздец ревнивый муж, он как увидел, что её врачом будет мужчина, так грозно сопел и прям настаивал, что будет сидеть в кабинете. — Как он, наверное, охуел, когда ты прям пальцы ей в рот засовывал. — Я сказал, что могу все процедуры осмотра сначала протестировать на нём. Он даже задумался, прикинь. — Ну это потому что руки твои увидел. Дима хмурится, не понимая. — Мне кажется, каждый, кто видит твои руки, о чём-то таком да задумается. — Антош, — Поз глубоко вздыхает. — Я даже развивать эту тему не хочу, чё ты там про мои руки думаешь. Шаст осознаёт вдруг, что то, как он иногда смотрит на Диму, — это не то чтобы всеобщая практика, и краснеет. Поз, на его счастье, в продолжении разговора и правда не заинтересован, чтобы не узнавать пугающие подробности шастуновских фантазий. А Антон думает вдруг, что ему надо заявить свои права на красоту рук Позова, раз никто не обращает внимания — или просто не озвучивает, — и хочет подарить ему какое-нибудь украшение — чёрный браслет, например, состоящий из нескольких кожаных шнурков, и чтобы в некоторых были фрагменты-цепи. Ювелирная фантазия — господи, в альтернативной вселенной Антон точно стал дизайнером элитных украшений — слишком сильна, и Шаст подозрительно сопит. Дима трактует это по-своему: — Ты голодный? — Не-не, я обедал. Хочешь, приготовлю ужин? Дима смотрит на Шаста с удивлением. — Ого, Антоша, ты за ночь в моей квартире прям обрастаешь талантами. Или ты под ужином подразумеваешь пельмени или дошик? — Я не настолько не приспособленный к жизни, — ворчит Антон, хотя Дима его разгадывает: готовку он особо не любит, если надо заботиться о еде, то это либо что-то очень быстрое, либо что-то на заказ. — Ну давай, удиви меня, — усмехается Поз и торжественно приглашает Антона к столешнице. — А я пойду доделаю сценарий. — И это вот ты мне говоришь больше отдыхать? — вздыхает Антон, прекрасно понимая, что они с Димой весьма похожи в том, чтобы любимому делу отдаваться с головой. Только у Позова любимых дел несколько, а голова одна, и как он её не теряет в круговороте всего этого — вопрос, и Антону очень хочется узнать, хочется, чтобы Дима мог позволить себе сказать честное “блин, Антош, я заебался”, прилечь на его плечо и провести вечер в уютном бездействии. Но Поз вряд ли на такую авантюру согласится, поэтому Шаст пытается сделать всё, что в его силах, чтобы он мог немного отдохнуть, пока у самого Антона каникулы. Он с интересом смотрит на большое количество всяких макарон и решает приготовить их. Антон заглядывает в комнату Димы. На пару секунд подвисает, потому что Поз — полусидящий на кровати в очках в чёрной оправе, с ноутбуком на коленях, сосредоточенно глядящий в экран, — опасное зрелище для Шаста. — Ты уже сдаёшься? — поддевает его Дима, бросая острый взгляд поверх ноутбука. — Нет, — Антон супится, — просто хотел спросить, нормально тебе будет, если макароны приготовлю типа аль денте? — Аль денте для дантиста? Они пару секунд смотрят друг другу в глаза и ужасно смеются. — Как же это плохо, — тянет Дима, — что аж хорошо. А насчёт еды, ну, мне абсолютно всё равно, дерзай. Антон, отсмеявшись, уходит. Чтобы минут через двадцать — Поз и не замечает, как проходит время, потому что написание шуток затягивает его гораздо сильнее, чем написание статьи по диссертации, которую он всё откладывает и откладывает, — вернуться немножко растерянным с новой идеей: — А если я их переварю… или уже переварил?.. — бормочет он, прижимаясь к дверному косяку, будто это его защитит от ожидаемого гнева. Диму вся эта кулинарная неурядица веселит, и он мягко улыбается: — Антош, вот как было всё равно, испортишь ты еду или нет, так и остаётся, ты, главное, кухню не спали и сам не поранься, а всё остальное — ваще поебать, если совсем всё получится плохо, что-то закажем. Шаста это бодрит, но в итоге по квартире расползается понурое молчание. Дима его ощущает, шутки больше не пишутся — зато угрюмо пишется аннотация к статье и находятся подходящие ключевые слова, осталось только подбить список литературы под те стандарты, которые принимает журнал, — и Поз всё-таки не выдерживает и приходит проведать Антона. — Тох, ты как-то прям притих подозрительно, — Дима пытается понять, что происходит на его плите. Шастун, кажется, занимается этим же. — А когда можно сдаться? — шёпотом спрашивает он. — По жизни — почти никогда. Конкретно в сегодняшем ужине — да хоть прямо сейчас. — Я сдаюсь, — Антон устало наклоняется к плечу Димы и упирается лбом. — Как-то не задаётся у меня самостоятельная жизнь. — Ну-ну, чего ты вот, — Поз приобнимает Антона, совершенно не злясь и не собираясь читать какие-то нравоучения. Сдаваться в объятия Димы — лучшее, что могло случиться в тоскливом вечере, и Шаст собирается так простоять весь вечер. Но Позов легонько шлёпает его по бедру, намекая на то, чтобы Антон отошёл. — Ща я всё подправлю, — уверенно обещает Дима, — а ты даже не думай из-за этого загоняться. — Ну в смысле не загоняться, если я нашёл ещё одну сферу, в которой я какой-то неудачник. Дима щипает его за бок; хотел бы дать щелбан по лбу, но не дотягивается. Неудача на неудачу — такой вот у них смешной союз. — Антон, я уверен, что живи ты долгое время один, ты бы выучился готовить вообще без проблем, просто оно тебе не нужно, оно тебе самому явно не нравится, поэтому у вас и не складывается ничего. В этом нет ни беды, ни вины. Шаст послушно кивает. — Всё, иди посиди на диване, телевизор можешь включить, — Дима мягко прогоняет его с кухни, потому что мастер-класс показывать сейчас не намерен, да и Антон явно ничему не научится, когда у него такие отношения с готовкой. Это Диме вот нравится создавать какой-то бытовой уют, он никогда не упустит возможность купить домой какую-то очаровательную полезную вещь, если она радует глаз и если есть практическое предназначение. Редко у него появляются и вещи просто забавные или красивые, без какой-то цели, но чаще Дима всё же выбирает что-то, что можно использовать. Поэтому у него много необычных тарелок, например, и хотя для жизни одному это довольно большой набор, Позу нравится, что можно себе выбирать что-то под настроение. И готовка — это тоже вот тот уют, который Диме нравится создавать. Через некоторые время Поз зовёт Шаста: — Всё, приходи ужинать. Антон, залипающий на клипы на музыкальном канале, медленно бредёт к столу, всё ещё чувствующий себя неловко. — Я планировал тебе хоть как-то помочь, разгрузить, все дела, а в итоге тебе пришлось исправлять мои ошибки. — Ну давай прекращай, — Дима дёргает его за рукав. — Всё хорошо, ты дал мне повод попробовать сделать пасту, она точно не получилась, получилось какое-то подобие, но это можно есть, я пробовал. Антон достаёт посуду и накрывает на стол. Ужин начинается без каких-то разговоров, к тому же по телевизору крутят рок-клип, который обоим нравится, и они позволяют музыке на низком уровне громкости всё-таки заполнить комнату. — Ладно, Дим, я пересмотрел свою жизнь, и я не неудачник, — заявляет Шаст. — Потому что встретил меня? — усмехается Дима, произнося это с очевидной иронией, мол, абсолютно точно не из-за этого, но давай посмеёся с моего эго. — Потому что встретил тебя, — серьёзно кивает Антон. Дима прячет взгляд и переводит тему: — Так ты мне расскажешь, что случилось вчера? Ты ж на студенческой вечеринке был, что-то пошло не так? Антон хмыкает. — Да там такая комедия, конечно. Дима смотрит прямо на Шаста, пытаясь по малейшим изменениям в лице понять, насколько ему комфортно рассказывать, когда он умалчивает и когда о чём-то врёт. Не торопит, не настаивает, но мир медленно и плавно фокусируется на нём, и если Антона ещё немного штормило по мыслям, то теперь всё успокаивалось — был Дима, была его квартира, был совместный ужин под музыку из телевизора — и ничего другого не было. — У нас намечался секс с однокурсницей. Дима этому кивает, мол, вводные хорошие, но, очевидно, ты не то чтобы этим хочешь похвастаться. Поз вообще в любой компании как-то пресекал тему “секс — это трофей, которым надо гордится”, и все как-то покорно подтягивались к мысли, что это то же самое, что хвастаться количеством рукопожатий, а выглядит это бредово, и постепенно это перестало быть предметом хвастливой гордости. — Она вообще хорошая, — как будто оправдывается Антон, — прям ну… Это было бы круто. Но. Вот здесь Шаст замолкает. Дима делает над собой усилие, чтобы не схохмить и не придумать какое-то своё продолжение, которое обращало бы быт в абсурд. — Мне стало почему-то страшно, и я сбежал. — Страшно из-за возможной близости? — Угу, — Антон опускает взгляд. — Звучит максимально неправильно. — Да нормально всё, эй, — Дима осторожно берёт Шаста за руку, потому что знает, что тактильность — это для Антона очень важно. Не ошибается: Шастуна по-своему пробивает. — Может, тебе просто что-то именно в ней не понравилось, хотя ты этого не осознаёшь, — Дима пытается разложить всё для Антона. — А может, тебе не нравятся девочки-ровесницы. “Ага, зато нравятся мужчины постарше”, — язвит Антон в своей голове, но мысль — простая, неожиданная, вырисовывающаяся в этом вечере так красиво и правильно, — его немного пугает. Об этом надо сильно-сильно подумать, а Шаст всегда боится, когда надо сильно-сильно думать о самом себе. — Это ведь полбеды?.. — Дима чуть склоняет голову набок, смотрит проницательно, и Антон кивает. — Я ж домой пошёл после этого, а там мама была не одна, и я сбежал, — и Шаст подробно описывает, как это было. — Ну что за лексикон, Антош, не сбежал, а дал ей свободное пространство, — поддерживающе улыбается Дима. — Ты с ней это хоть обсудил сегодня? — Блин, так а как я вот ну это самое вот скажу, а она чего скажет, а я ей в ответ чего скажу, и мы такие будем вдвоём типа ну во-от и ла-адно… Дима прыскает. — Но она хоть в курсе, что ты у меня? — Это да. — И об остальном поговори тоже, ты взрослый, ей будет проще, если она тебя какой-то ключевой фразой сможет не пускать домой. — Так она этим будет пользоваться в любой момент, когда от меня устанет. Дима разводит руками, мол, такова жизнь. Антон знает, что он в целом прав, и обдумывает, как бы завтра, когда он вернётся домой, начать разговор. — Ты этим грузишься? — спустя пару минут молчания спрашивает Поз. — Ну да, придумываю, как начать разговор… — А, нет, я про то, что было на вечеринке. Типа с мамой твоей вообще проблем никаких не рисуется, мировая женщина, а вот до… Антон чуть прикусывает губу. — Не хочешь это обсуждать? — Дима легко готов и эту тему пока пройти — пока, потому что когда-то обо всём этом нужно думать. Шаст представляет, сколько всего передумывает за них двоих Поз, и удивляется, почему тот не жалуется на мигрень. А потом быстренько вспоминает, что у Димы дома мини-бар, что он вообще всегда поддерживает идею где-нибудь выпить, чтобы немножко реальность вокруг подзабылась, а туман в голове прикрыл всё, что там шебуршится и кусается, и вопросы отпадают. Дима убирает грязную посуду. — Я помою, — вызывается Шаст. Поз не возражает и всё ещё смотрит в ожидании ответа. — Я гружусь, да, но ты прав, что у меня несколько десятков объяснений того, что произошло, и не факт, что я когда-нибудь узнаю правду. Он включает воду, чтобы это как будто поставило точку в разговоре, но Дима терпеливо ждёт момента, когда они снова могут начать друг друга слышать. Шасту кажется, что в вечера, подобные сегодняшнему, между людьми в принципе могут сломаться все коммуникационные преграды, что они могут торжественно и немножко со смехом и робостью проникнуть в чужие головы — и всё, уже и слова не нужны, мысль цепляется за мысль, и не совсем понятно, кто из вас двоих её первый подумал. — Это да, ты ж весь ещё на пути самопознания, — кивает Дима. — Главное, чтобы тебя твои открытия самого не напугали. — Ой, зато я знаю, к кому приходить во время самопанических атак. — “Самопанических”? — Ну а как назвать ещё, когда паника не просто так, а из-за себя самого? Дима пожимает плечами и, может, в очередной раз жалеет, что не выбрал в специализацию что-нибудь, связанное с психотерапией или психиатрией, пусть вещи и разные, всё равно общее ядро во всём этом было. Можно было бы очаровывать Антона терминами и концепциями, так хорошо описывающими всё то, что происходит у него в голове. С другой стороны, наверное, тяжело доверяться другу, который нет-нет да включит во время разговора какой-нибудь психоанализ и сделает выводы, о которых ты не просил. Они располагаются на диване, к тому же анонс в телевизоре обещает, что сейчас будет хит-парад, а они весьма увлечены музыкой, и обоим интересно, что там сейчас считается клёвым. — А тебе такое знакомо? — спрашивает Антон во время рекламы. — Самопаника или период каких-то интересных открытий? — Дима почти никогда не забывает то, о чём они говорили, и легко включается в оборванный разговор. — Открытия. Позов на это как-то загадочно хмыкает и ведёт плечом. — Что это за режим кокетки, Дмитрий Темурович? — смешливым недовольным голосом спрашивает Антон, словно изображает разозлённого-но-на-самом-деле-нет начальника. — Ну-ка рассказывай. — Да всякое было, Шаст, — неопределённо усмехается Дима. Антону, конечно, безмерно интересно знать, и он смотрит на него так пристально, словно пытается через взгляд проникнуть в чужую голову и раскрыть все тайны. — Как ты вообще борешься с чувством любопытства, когда произносишь своё “не хочешь, не готов — можешь не рассказывать”... — бормочет Шаст, пытаясь быть таким же тактичным, как и Поз, когда дело касается чего-то такого личного. — Может, не было ничего пока такого, что мне бы очень хотелось знать? — предполагает Дима. — А в нашем с тобой случае как будто есть небольшой риск похерить нашу дружбу, которой я очень дорожу. — Что мы за друзья были бы, если бы существовала какая-то тайна, которая одна готова всё поломать? — не понимает Антон. Дима вздыхает. На экране стильная Ева Польна мешает в песне русский и французский, обыгрывая слово “больше” во фразах “я тебя больше люблю — я тебя больше нет”. — Смотри, когда вы с мамой придумаете ключевую фразу и ты соберёшься ночевать у меня, ты на всякий случай мне звони, а то тоже в прихожей можешь обнаружить чужие мужские ботинки. Он словно даёт Антону шанс притвориться дурачком, но всё же искоса смотрит за его реакцией. Антон вдруг с облегчением выдыхает. — Я, если честно, догадывался, но боялся спросить, потому что это всё-таки как-то нетактично. — А я прям очевидное что-то делал? — пытается быстро проанализировать Позов последние годы своей жизни. — Пару раз тебя из клубов, где мы тусили, забирали, как ты их называл, “пациенты”, — Шаст в воздухе рисует кавычки, — на охренеть каких дорогих тачках. Это же явно выбивается из рамок взаимоотношений пациентов и стажёров-стоматологов. Дима самодовольно улыбается. Ну да, он особо и не скрывал, и Шастун, который умеет сопоставлять детали, его очень радует. — Ну мы лечили, может, не зубы, а разбитое сердце или типа того. — О да, с тобой-то прям обретёшь душевный покой, — усмехается Антон, — ты ж всю душу вывернешь, и лежи потом всю ночь, смотри в потолок и строго думай о собственной жизни. Поз разводит руками, мол, кому-то и такая терапия нужна, а потом резко встаёт — возвращается через минуту с пепельницей, пачкой сигарет и зажигалкой. — Надо? — У меня свои, — Антон в доказательство лезет в свой рюкзак и достаёт свои сигареты, более тонкие, чтобы изящно вертеть между пальцев. С минуту они курят молча. — Ты первый из моих знакомых, кому я рассказал, — тихо делится Дима. Антон на несколько секунд замирает — доверие бьёт по рукам странной дрожью, и он едва не выпускает сигарету из рук, и так хорошо от этого, и так хочется выть в угасающую зимнюю ночь. — Не жалеешь? — Я всё ещё не понял твою реакцию, — Поз теперь смотрит прямо на Шаста. — Да я же вообще… да я же ну… ой блять, — Антон ругается сам на себя, потому что не может быстро сформулировать. — Иди сюда, в общем, — он оставляет окурок в пепельнице и крепко-крепко обнимает Диму. — Вот, видишь? Ничего не поменялось, точнее, поменялось только в лучшую сторону: я знаю, что ты мне доверяешь, а тебе не надо передо мной скрываться. Поз наконец-то расслабленно улыбается, благодарно утыкается лбом в плечо Антона. В телевизоре инди-группа в официальных костюмах и замедленных движениях на английском поёт про молодость. Через пару минут Дима вспоминает, что ему надо бы идти спать, потому что завтра снова утренняя смена, и уходит к себе. Антону кажется, что его сейчас тоже коснётся этот симптом интимного общения с Позовым, захочется долго-долго лежать с открытыми глазами, изучать темноту вокруг и внутри себя, да ещё чтобы половина мыслей озвучивалась голосом Димы, но он, видимо, перечувствовал сегодня достаточно много, что Дима смилостивился и довольным питоном уполз из его сознания, разрешив сразу уснуть. /// Разговор с мамой в итоге получился самым хорошим: они немножко прослезились друг с друга и с того, как они друг друга обожают и всё сделают для взаимного комфорта, и мама отдельно посмеялась с мысли Антона, что у неё начинается период бесконечных интересных романов. “Я же не заинтересована в отношениях настолько, чтобы постоянно быть с кем-то”, — сказала она, пожимая плечами, но предложение писать, если Антону нужно уйти, она приняла. И точно хотя бы раз, в клубке сожалений, вины и шалости, напишет просто так, потому что захочется побыть одной. Антон её за это, конечно, не осудит, потому что прекрасно понимает, насколько важно пространство для себя. Весна приходит в город, робко хочет постучать в квартиру Димы, но, напуганная пьяным мужским смехом, убегает гулять по улицам. Оттепель случается раньше традиционного, что не может не радовать тех, кто устал от снега и льда. В квартире Позова собираются и студенческая команда, и их воронежский импровизаторский движ, который ещё ни во что конкретное не оформился, пробуя разные проекты, подходы, мероприятия, форматы. Смех и немного алкоголя — чтобы хотя бы так заглушить усталость. Шастун обычно один из первых устаёт от толпы, потому что он скорее из тех, кто свои внутренние ресурсы восстанавливает из одиночества, а не общения, но всегда старается активно принимать участие во всех разгонах, набрасывает шутки, останавливает споры Димы и Стаса, потому что они оба любят включить режим занудничества и разбирать что-то до таких деталей, что остальные вокруг уже не понимают, о чём конкретно разговор и с чего всё началось. В начале апреля им нужно усиленно готовится к конкурсу, потому что в области они со своей командой заняли первое место среди всего, что было связано с юмором. Теперь этап касался их Центрального федерального округа, исключая Москву, потому что там проходит своё соревнование, потому что команд слишком много. Окружной этап проводится в соседней области, и им очень хочется победить, потому что они впервые чувствуют такую уверенность в себе. Позов с ними не едет, потому что у него работа, но всё равно активно их готовит, и Антон на этот период как-то автоматически переезжает к нему, просто оставшись после полуночной репетиции на последней неделе. — Блин, а я вот буду же волноваться, — вздыхает Шаст, — и кто меня будет успокаивать? Обычно этим занимается Дима: находит, как Антона отвлечь, говорит что-то разумное, зная, что Шаст скорее слушает его низкий голос, нежели ту информацию, которую Поз доносит, выполняет с ним какие-то дыхательные упражнения, иногда почти невесомо касается его, а главное — всё время находится рядом. Антон всегда может утянуть его на какой-нибудь диван за кулисами, сесть рядом и уткнуться носом в плечо. Тревога оценивает, какие у Димы сильные руки, и уважительно отступает. — Не зна-аю, — Поз улыбается, потому что сейчас, когда никакого страха нет, немножко забавно дёргать Антона. — Может, придётся перестать волноваться? — Если бы я мог, — угрюмничает Антон и забирается под одеяло, обнимая себя за колени. Дима сидит на краю дивана и дорабатывает текст некоторых шуток в своём планшете. Антон может немного подвинуться ближе, положить подбородок на его плечо и заглянуть в экран или, что ещё лучше, может упереться лбом в спину и так просидеть в молчании долго-долго. — Ты всегда можешь мне позвонить. — У тебя будет приём, связь будет плохая, мы ни черта друг друга не услышим, потому что за кулисами шумно, — ворчит Шастун. — Тогда попробуй выступить с таким волнением. Это мы с тобой почему-то решили, что тебе нужно от него избавиться, потому что ты иногда совсем уж бледный и чуть ли не в обморок падаешь, но ведь это было по первости, сейчас-то должно быть легче, у тебя большой опыт, тем более у вас есть сценарий, не надо всё придумывать на ходу. Вдруг волнение в тебе откроет какие-то новые черты? Дима окажется прав: немного позже Шаст обнаружит, что собственные переживания помогают легко распознавать подобное в других, и сразу становится легче в общении, потому что они тоже переживают, а в импровизаторском деле это откроет большой ресурс для самоиронии, которая одновременно будет и веселить всех, и успокаивать самого Антона. Но вот в воплощении сценариев это мало помогает. Антон действительно пытается с этой мыслью примириться. Конечно, нужно быть самостоятельнее, но при этом хочется, чтобы при всей самостоятельности можно было вцепиться в руку Димы, прошептать “всё, сдаюсь” и оказаться в крепких объятиях, потому что ему позволили взять перерыв от самого себя. — Всё будет хорошо, Антош, — чуть устало вздыхает Поз, — ты на сцене не один, кто-то подхватит. И это тоже будет работать чуть позже, когда они все окажутся в постоянном диалоге друг с другом, импровизируя, перехватывая сюжеты, постоянно друг друга поддерживая на сцене. В квновских сценках никто, кроме тебя, твою реплику произнести не сможет. Диме, впрочем, Антон старается верить. Особенно сейчас, когда Поз задерживается у него и уходит только тогда, когда убеждается, что Шаст не потратит ночь на бессонные волнения. Шлифование номеров тянется ещё пару дней, и Диме повезло, что у него были выходные: не нужно делать выбор между юмором и сном. Антон остаётся с ним, оправдывая это тем, что иногда он немножко пьян, иногда нужно что-то дообсудить, иногда Поз-полоз в его голове вкрадчиво шепчет, что если хочется остаться, то этого уже достаточно и не надо ничего придумывать. Шаст ему верит и никуда не уходит — Позов никогда и не прогоняет, заранее покупает еду на двоих и в целом не выступает против вмешательства в своё пространство. Антон знакомится с бытовыми привычками Димы, о которых мог узнать только в момент совместного проживания. Поз, например, ненавидит жару, поэтому иногда вечерами расхаживает по квартире без футболки, потом как будто вспоминает, что он не один, извиняется, уходит к себе хоть что-то надеть, и Антон чувствует, как мысль в его голове формулируется в отчаянное “да не надо, я же совсем не против”, но обрастает всё это какой-то неуверенностью, так что Шаст с очевидным разочарованием разглядывает цветочный принт на чёрной футболке Димы, но ничего не говорит. Поз пьёт много кофе и примерно так же много курит, и, может, если бы не Антон, в минуты большого заёба он бы только на этом и жил, но ответственность за Шаста перебивает любую усталость, Дима готовит нормальную еду, пока Антон тихонечко наблюдает и пытается хоть что-то из этого повторить, пока Поз уходит на работу. Сам Шастун весьма забивает на пары и даже не выясняет, какие задания нужно выполнять и как договариваться с преподавателями, чтобы сильно не ругались за пропуски. У него ещё и планируется какая-то курсовая — он даже не создал под неё отдельную папку на компьютере. И Антон ждёт, что Дима — Дима, который иногда посреди их пьяненького сборища вдруг подрывается срочно внести какие-то несколько абзацев в целом готовую, но всё время совершенствующуюся диссертацию, — будет его отчитывать за такое халатное отношение к собственным академическим успехам, потому что Поз вообще любит поворчать на кого-то, но он вообще не вмешивается в отношения Антона и науки. Видит, наверное, что отношения Антона и юмора гораздо интереснее, в них больше страсти — воли к жизни, и глаза у Шаста горят, когда он придумывает шутки, а не делает конспекты монографий. Хотя, наверное, и на этот счёт у него имеется своё видение, свой какой-то совет, который он скажет чуть попозже, когда пройдут все важные для Шаста мероприятия. Антону нравится смотреть за тем, как они вплетаются в жизни друг друга — гармонично, мягко; пепел от разных сигарет перемешивается в пепельнице во что-то единое; поддержка разных футбольных клубов не имеет значения, когда они не на поле, а вы смотрите футбол просто из-за зрелищной игры; разные печали, приходящие к ним украдкой по вечерам, сливаются в красивом медленном танце; беспокойство Шаста реагирует на спокойствие Димы, резонирует с ним, уходит из головы; рука находит руку, и пальцы переплетаются, и никто ничего не говорит. Несколько таких вечеров — и Антон уезжает играть в другой город. Организаторы особо о студентах не заботятся: днём приехали — вечером уже конкурс после небольших репетиций, чтобы просто люди привыкли к сцене. Они успевают закинуть вещи в дешёвую гостиницу, где в номера на двоих устанавливают по дополнительной раскладушке, чтобы все поместились и было недорого, и мчат в концертный зал. Антон переживает безмерно, хотя остальные его и успокаивают, и он старается их не подвести и делает вид, что всё с ним в порядке. Где-то за полчаса до выступления пишет Дима, желая удачи, а в конце добавляет совсем уж разбивающее: так чёто привык к тому, что ты у меня живёшь, что стало весьма пусто, давно я в таком вот одиночестве не пил, так что считай, что ты всё своё уныние оставил в моей квартире и сейчас пойдёшь сиять Антон перечитывает несколько раз и сам не замечает, как расплывается в улыбке от мысли, что он тоже Диме важен, что и ему без Шаста бывает некомфортно, что они друг к другу тянутся. Шастун хочет написать что-то в ответ, но Дима присылает новое: как ты хоть там? Антону очень хочется позвонить, потому что приятно будет услышать хриплый голос Поза — он, когда пьян, звучит ниже и грубее, и Шасту это тоже нравится, — и самому легче будет сформулировать то, что он чувствует. Когда-нибудь, наверное, добавят в соцсетях возможность обмениваться не только текстовыми сообщениями, но и голосовыми, и Антон будет это всё использовать очень активно, но пока что можно либо писать, либо звонить. На звонок Шаст не решается, потому что и шумно, и мало времени, и есть чем заняться перед выступлением, поэтому он пишет короткое: Всё хорошо, держусь и я тебя держу или нет, подожди за тебя держу кулачки алкоголь убивает мой русский язык напиши, как всё пройдёт У Антоши краснеют щёки ещё с первого сообщения — с неправильной формулировки, за которую очень хочется зацепиться. Шаст обещает себе это сообщение сохранить куда-то отдельно и иногда перечитывать, забыв контекст. Их выступление проходит неплохо: они занимают второе место, причём первому уступают всего пару баллов, а вот третье отстаёт уже весомее. Ни одна шутка не пропадает: над всем кто-то смеётся, где-то больше, где-то меньше, пара шуток сорвала овации. Антон почти не путает свои реплики, лишь порядок слов, но на юмор это не влияет, и забывает напрочь второй куплет музыкального номера, но там, к счастью, поют все хором, чтобы скрыть музыкальные недостатки, и Шаст может просто открывать рот под чужое пение. Второе место, похвала от жюри, громкие аплодисменты — всё это здорово. И всего этого недостаточно, чтобы поехать дальше, потому что в финал проходит лишь одна команда из региона. Поговаривали, что можно было бы и расширить список, дать большему количеству студентов шанс поучаствовать в разных конкурсах, может, добраться и до основной лиги КВН, однако всё это упиралось в деньги и в нежелание организаторов вкладываться в большой проект для более скромных команд, чем те, что сразу участвовали в серьёзных лигах и метили попасть в телевизор. В гостиницу команда едет в загадочном молчании. С одной стороны, они добиваются результатов, о которых даже не мечтали, потому что в целом они были уверены, что не займут каких-то мест, с другой стороны, это им ничего не даёт, завтра нужно будет садиться на поезд, возвращаться домой, и для кого-то в их команде это был последний такой конкурс, потому что их ждали защиты дипломов и выпуск. Они собираются в номере капитана команды и планируют в Воронеже устроить для себя и тех, кто вкладывался в них, устроить мощную вечеринку по поводу их триумфального вылета из квновского движения в этом году, да и, кажется, в остальных тоже, потому что ядро команды — это выпускники, а из новичков к ним что-то никто не рвался. И чувствовалось, что некоторые из них, как Шаст, например, положили глаз на какие-то другие юмористические проекты. Постепенно разговор сползает к учёбе. Антон вздыхает. Сеть академических долгов напоминает о себе и неприятно давит горло. Шаст спускается на улицу покурить, потому что в номерах нельзя, и пишет Диме. Мы были клёвыми, заняли второе место, я не упал в обморок, и нас не взяли в финал не взяли в финал из-за обморока? а перечитал Антош, блять, пиши чуть более внятно, ты же знаешь, что я пьяный и мне тяжко со словами Ты даже запятые не теряешь!!! потому что я пьяный и умный Антон закуривает и не сдерживает улыбки. А потом всё-таки решается позвонить. — Ну что, герой? — Дима, как и ожидалось, звучит хрипло, и что-то шальное в его голосе, словно он стоит сейчас на крыше небоскрёба — то ли прыгнуть собирается, то ли ждёт вертолёта, то ли просто посидит на краю с таким видом, будто знает, что город под ним — это правда город под ним. — Да ну какой герой, — вздыхает Шаст. — Ты вышел на сцену, не забыл свои реплики и заставил людей смеяться, подарил им приятный вечер и… И не знаю, пока над этой мыслью думай, — Поз прыскает сам с себя, потому что чувствует приятную пустоту в голове, в которой, впрочем, всегда найдётся место для похвалы. — Потому что ты нам очень помог со сценарием и шутками. — Получается, я тоже герой, — Дима откровенно веселится и не говорит так о себе всерьёз. Но Антон правда серьёзно кивает: — Получается, ты тоже герой. — Но как-то мы в своём геройстве проебались. — Получается, проебались. Они молчат немного, и Шаст слышит, что Поз щёлкает зажигалкой и тоже закуривает. — Надо вас встретить на вокзале? — Не, у тебя же ещё и смена в это время наверняка. — Ах, блять, работа… — Дима затягивается сильнее, не скрывая ни усталости, ни раздражения. — Тебе нравится? — Курить и разговаривать с тобой? Лучшие вечера. — Да нет, я про работу. Позов замолкает — дольше, чем нужно, чтобы ответить “скорее да, чем нет”. — Дим? — Ну что, Антош? — он вздыхает. — Нравится ли мне работа? Может быть, но у меня под боком есть более интересный вариант жизни, который не случится, если мне придётся цепляться за работу, потому что я и так еле нахожу баланс между всем этим. Антон весь обращается в слух, потому что Дима редко вот так откровенничает, но тот берёт себя в руки и замолкает тоже. — С чего тебя вообще вдруг заинтересовали мои карьерные отношения? — Я хочу бросить универ и уйти в юмор, — Шаст тушит сигарету, — я вот это так отчётливо понял сейчас, когда стало так тошно от их разговоров об учёбе. — Ну не бросай так сразу, — тянет Дима, — возьми академ, переведись на заочное, если с юмором не получится. Ты хочешь продолжать играть в КВН? — Не-не, вот то, что мы со Стасом и другими делаем, связанное с импровизацией, — вот это мне больше по душе. Заочное, кстати, я чёто даже и не рассматривал, потому что оно платное… — Так тебе год остался, разве нет? Заработаешь на юморе, — усмехается Позов, словно сам себе говорил эту фразу — и сам ужасно в неё не верил. — Неужели так дорого? — Ну год обучения, может, и правда потяну… Надо поговорить с мамой. — Угу. — Ну а ты? — А я на заочку с работы перейти не могу. — А совсем уйти?.. — Я думаю об этом, Антош, правда, — Дима вдруг звучит сонно и устало. — В начале июня у меня защита, зря я что ли столько в этот диссер вложил, а дальше — пропасть. И пока я шагаю в неё весьма в весёлом расположении духа. Шаст хочет сказать что-то ещё, но Поз сам его прерывает: — Мне вот кстати завтра реально на работу. Давай обо всём поговорим позже, ты подумай насчёт заочного, я подумаю о тебе тоже. — А о себе? — Спокойной ночи, Антош. Дима отключается первым. — Спокойной… — говорит уже в пустоту Антон и тяжело вздыхает. Завтра он вернётся домой, и дома его ждут — объятия и проблемы. /// — Это какое-то весьма взвешенное решение, — говорит мама, чуть нахмурясь, выслушав всё, что Антон собирается делать с юмором и учёбой. — Дима?.. — Ну он подсказал, да, но если ты скажешь, что он плохо на меня влияет, то… — Антон не знает, что должно идти после “то”. Вообще-то его мама Позова обожает ещё со школьных времён, когда он проявил себя как невероятно ответственный человек, которому можно доверить самое дорогое. А потом она узнала его и как смешного, и как умного — и всё радовалась тому, что Антон нашёл такого друга. Так что сейчас один совет не мог перечеркнуть её хорошего отношения, но Шаст всё равно напрягся. — Это в его стиле, да. Давай посмотрим цены. Антон открывает уже заготовленную страницу в Интернете. — Я найду какую-нибудь подработку, — обещает Шаст. — Да не найдёшь ты ничего, потонешь в своих приколах, — усмехается мама, прекрасно знающая своего сына. — А вдруг эти приколы будут хорошо продаваться? Мы же уже устраиваем достаточно много мероприятий, теперь получится ещё больше. Мама что-то высчитывает в уме. — Мы потянем, если ты правда этого хочешь, — выносит она свой вердикт. — Ты… ты не против? — Антон всё ещё не верит, что мама не настаивает на очном обучении, хотя догадывается, что на заочке Шаст забьёт на учёбу ещё сильнее, чем сейчас. — Тошенька, знаешь, что самое важное? Чтобы ты вырос у меня счастливым, — она целует Антона в лоб. — Чтобы ты любил себя и жизнь, а жизнь любила тебя в ответ. У нас есть средства немножко рискнуть твоим будущим, почему бы тебе не попробовать? Я буду, знаешь, весьма рада, если твой этот юмор принесёт тебе деньги, славу, и ты передашь родной маме привет на каком-нибудь из федеральных каналов. Антон расплывается в счастливой улыбке. Это всё звучит так оптимистично, почти сказочно, и оба понимают, что вероятность такой жизни совсем небольшая, но всё равно Шасту есть куда двигаться. — Мам, — Антоша шмыгает носом и лезет обниматься, — спасибо тебе. — Ну брось, — мама пытается сохранить гордый вид. — И поблагодари Диму за то, что вложил в твою голову хорошую идею. — Это обязательно. Шаст хочет ответить тем же: прийти к Позу с готовой мыслью, как примирить несколько сфер в его жизни. Но у Димы и правда всё сложнее, потому что заочной работы для стоматолога-практика не существует, и ему нельзя найти компромисс, только от чего-то отказываться. — Ну раз мы с твоим будущим всё немножко решили, то решим кое-что ещё, — мама смешно вертится на офисном стуле, который вообще-то принадлежит Антону, но, показывая ей экран компьютера, Шаст уступил своё место и уютился на принесённой из кухни табуретке. — Я вчера тут в магазине встретила своего бывшего одноклассника. “Пожалуйста, только не говори, что у него есть чудесная дочь примерно моего возраста”, — в какой-то панике думает Антон. — И он так поднялся, занимается ремонтом квартир, в основном всё, что касается ванной комнаты. Он мне дал свою визитку, и я тут так задумалась, что у нас с тобой та-ак давно не было ремонта. “Фух, ну плитка в ванной гораздо лучше знакомства с девчонками”, — с облегчением думает Шаст. — Ты хочешь затеять ремонт? — Да тут бабушка твоя подсуетилась, в общем, у неё много лет назад какая-то давняя подруга занимала деньги, ну сам понимаешь, настали кризисы, та тоже пенсионерка, бабушка, естественно, долг ей простила, но та оказалась дамой сознательной, вот ей на днях всё это вернула, представляешь? А она перевела всё мне, мол, вклад в будущее. Так что у нас даже есть денежка для такого. — Когда ты это хочешь сделать? — Поближе к майским, может? Уеду к подруге за город, ты несколько дней проведёшь у кого-нибудь, я надеюсь, что у Димы, но у тебя же есть ещё надёжные друзья, если что… А нам тут всё под ключ сделают. — Звучит всё это прям здорово. — Потому что иногда жизнь правда хорошая, — мама мягко улыбается и гладит Антона по голове. Антон знает: в её жизни — и правда иногда. Они могут делать вид, что после развода прошло много лет и они уже ни о чём не переживают, но это не совсем правда, особенно когда в жизнь мамы вмешиваются подружки, у которых всё в браке хорошо. Поэтому и поедет она к той, которая сама развелась уже трижды и точно не будет рассказывать о том, что главный смысл и счастье женщины — в кольце на безымянном. Мама, получив согласие Антона, договаривается с бывшим одноклассником. Шаст пишет Диме: Свободен ли твой диван в начале мая? слушай, запомни эту фразу для каких-нибудь подкатов Антон хватается за горячие щёки — ой дурачок, ну правда что ли не мог как-то иначе сформулировать? Зато Дима там, наверное, с него чуть-чуть посмеялся — и то хорошо. Шаст вкратце описывает ситуацию, начав с ироничного “меня мать жёстко выгоняет из дома”. Поз отвечает лишь спустя полчаса, потому что у него был пациент. да вроде свободен но с тебя блок сигарет Да хоть десять кайф хочешь встретиться? Может, встретимся сегодня? Антон прыскает с того, что они пишут это одновременно. Вопрос отпадает сам собой: им точно нужно встретиться. Шаст расскажет про своё решение с университетом, перескажет, как всё прошло на конкурсе. Дима будет его слушать, не сводить взгляда, шутить в паузах, и обоим будет весьма странно, когда придёт время расставаться. Мама права: жизнь иногда хорошая. /// Когда Антон живёт у Димы, Поз помогает разобраться с теми документами и формами заявлений, которые нужны для перевода на заочную форму. Он даже пару раз звонит в университет, потому что Шастун звонки ненавидит, а Поз в целом настолько по жизни заебался, что уже всё равно, кому звонить. Он как будто мог бы дозвониться по личным каналам самому Сатане — и тот бы не посмел не взять трубку или продержать больше трёх гудков. Позов сидит за компьютером, скачивая нужные документы. — Дим, ну что бы я без тебя делал? — Шаст, сидящий рядом, кладёт голову ему на плечо. — Не знаю, — усмехается Дима и чуть щекотит его своей щетиной. Антон ловит себя на мысли, что было бы забавно, если бы он сейчас и вовсе пересел Диме на колени, пока тот решает его проблемы, прилёг бы ему на грудь, слушал сердцебиение, обязательно бы участвовал в разговоре, во время смеха тянулся бы выше и касался бы носом шеи… Ну правда ведь забавно? Это ж всё про прикол какой-то? Шаст пока только так и живёт, оценивая всё, что с ним происходит, через призму потешности. Потому что если начнёт задумываться о чём-то всерьёз, то окажется, что никакого прикола нет, что секундные замирания перед тем, как коснуться Димы, постоянные поиски повода задержаться у него и желание узнать о нём что-то такое, что будет только для них двоих, — это всё сигналы бедствия. И Шастун свою катастрофу давно проморгал, пытаясь скрыть слишком внимательный взгляд, упирающийся в одного человека, и блеск в глазах, когда человек смотрит в ответ и улыбается — мягко ли, с хитрецой ли, устало, лишь бы показать, что, несмотря на в целом руинчатую жизнь, у них всё неплохо, — неважно, главное, что Дима улыбается Антону. — Тоха? — в голове Позова — обеспокоенные нотки. — Дремлешь что ли? Если устал, то скажи, мы завтра продолжим. — Нет-нет, — бормочет Шаст, изображая бодрость. “От тебя никогда не устанешь”, — думает он. И даже если мыслей о Диме в голове становится в последнее время всё больше, они не напоминают ни бремя, ни камень на шее утопленника — хотя дыхание сбивается часто, — они просто вплетаются в жизнь неоспоримым фактом, добавляется ко многим другим: морская вода солёная, в двоичной системе используются нули и единицы, японцы используют несколько азбук, Антона Шастуна безмерно кроет по Дмитрию Позову. Это ведь всё ещё забавное чувство, да? Просто иногда из-за него же Шасту хочется выть, особенно когда их разделяет всего одна стена, желание прикоснуться и поговорить о сокровенном переполняет, чешет горло, издевательски душит, пробирается куда-то выше, прямо в голову, подбрасывает картинки, мол, смотри, как всё могло бы сложиться, если бы мы сделали хотя бы шаг в сторону его комнаты. Здесь Антон обычно фантазии сворачивает, потому что — ну нет, о чём им говорить? Он себе-то это сформулировать не может. “Дим, хочешь прикол? Я о тебе так много думаю, что это меня очень смешит. Но смеяться мне на самом деле не хочется. Доброй ночи, наверное?” — ну вот с таким заявиться ему, что ли? — Ты всё-таки дремлешь, — делает вывод Дима, заметив, что Антон снова отключается, удобно устроившись на его плече. — Мгм, — совсем уж неопределённо отвечает Шаст, много чего себе придумавший и уплывший в своих размышлениях действительно далеко. Вопросы, которые он задаёт себе и на которые сам же не может найти ответа, его убаюкивают, словно сон — это его главная защитная реакция. — Иди приляг. — Но мне и так хорошо, — капризничает Шаст. Дима лишь вздыхает и пытается немного изменить позу, чтобы рука не затекала. Антон это движение чувствствует и резко поднимается, смотрит из-под ресниц виновато: — Блин, я не уточнил, хорошо ли тебе. — Да я бы нашёл нормальный угол… — Поз отчего-то несколько смущается, тоже чувствует какую-то вину из-за того, что вытащил Шаста из его котяточного состояния. — Ты прав, мне лучше действительно прилечь. Спасибо за это. Я завтра начну в универе шумиху с этими документами наводить, подписи собирать, что я книжек в библиотеку не должен и на общежитие не претендую, вот это вот всё. Дима кивает и добавляет вдруг: — А я завтра быстренько днём забегу домой, а потом приду очень поздно. Или не приду вообще. — В смысле? — Ну… — он загадочно улыбается, и в глазах — шальная темнота. — Кое-что намечается. И Антон не дурак, понимает, что кое-что — это не корпоратив, не студенческая посиделка, не встреча с друзьями. Это свидание, о котором Поз ничего не расскажет. Он действительно не собирается: бросает через плечо “спокойной ночи” и выразительным взглядом намекает, что Шасту стоит из его комнаты уйти на свой гостевой диван. Антон бормочет “спокойной, да” в ответ, но в голове что-то совсем уж беспокойно. Шебуршание мыслей начинается вообще с внезапного вопроса: а как могут проходить свидания с Димой? Да вообще должно быть поебать — но до мурашек хочется узнать, каково это. Просто, наверное, Антон такой любопытный, а Поз — скрытный, поэтому и интересно, как оно проходит. К тому же Дима романтиком не кажется, отношений у него вроде как нет, и всё, что Антон знает про его свидания, — что они больше про секс, потому что на развитие отношений у Позова нет ни времени, ни желания. Ну вот ещё бы думать, как это всё проходит и какой Дима в постели — пиздец, какая тут спокойная ночь, это же невыносимо. Антон выполняет одно из дыхательных упражнений, рекомендованных при панических атаках, хотя атакует сейчас вовсе не страх, а что-то другое. Вот сейчас бы рассмеяться — ну хоть какая-то защитная реакция, которая ещё может всё обратить к чему-то хорошему, отвадить от края пропасти. Шасту, конечно, не смешно. Рядом с любопытством — пусть это всё ещё может называться любопытством, ну пожалуйста, — поселяется другое, более тяжёлое, менее оправданное чувство. Острая мысль — самурайским мечом по шее врага, анимешный кадр распадается на ровные геометрические фигуры, и в пустом пространстве разорванного кадра капли крови смешиваются с лепестками сакуры, — точно не даст уснуть: Антону совершенно не хочется отпускать Диму к кому-то. И это странно, потому что они не в таких отношениях, чтобы Шаст вообще как-то вмешивался в свидания Поза, — но хочется вмешаться прям нестерпимо, словно если Дима и правда уйдёт, Антона накроет такое чувство вины и печали, с которым он просто не справится. Вот только теперь Шастун с себя смеётся. Ситуация, впрочем, от забавной удаляется с каждой секундой всё дальше. Эта нелепая ревность, это заманчивое шальное “вот бы с Димкой на свидание”, эти магниты в Диме, на которые Шаст так реагирует, стараясь то коснуться, то прижаться, то просто быть рядом — это уже не сигналы бедствия, это похоронный марш. Впрочем, кладбище полнится цветами. Антон закрывает глаза. Чувство внутри одновременно и колючее, и мягкое, и кусается, и ластится, и ранит, и веселит — разве такое бывает? Разве он, такой нескладный, неуверенный, немножко испуганно глядящий на мир вокруг, такое вообще может испытывать? Шаст сворачивается клубочком и обнимает одеяло. Он обязательно попросит Диму никуда не уходить, объяснит это какой-то своей придурью или чем-то ещё — придумает завтра. Поз может ведь его просьбу и не выполнять, не зная о том, что это разобьёт сердце Антона куда сильнее, чем можно предположить. Он больше не просыпается из-за того, что Дима готовит завтрак: привык. Антон встаёт по будильнику, собирается ехать в универ, как и обещал. Ему хочется быть прилежным, чтобы вечером не сильно проебаться, устраивая маленький бунт. Чувство — Антон его никак не определяет, просто вот какое-то большое и сложное Чувство к Диме — не покидает его, уютно расположившись в голове, явно намекая, что оно здесь надолго, но мешать не будет. И действительно не мешает. Антон смеётся с одногруппниками, внимательно слушает документоведа, беседует с библиотекаршей — и во всю свою жизнь погружается с головой, не теряется, не смотрит на неё как зритель, не имеющий возможности повлиять на постановку. Но при этом Чувство всегда есть, и при желании Антон может к нему вернуться: о да, Поз всё ещё в его голове, и с ним хочется — ну, чего-то хочется, — и к нему безмерно тянет. Шаст возвращается раньше, умудряется приготовить неплохой обед к приходу Димы. Поз мог бы это как-то обшутить — Антон замечает весёлую чертовщинку в глазах — но ничего не комментирует, чтобы не отбить у Шаста и так весьма маленькое желание заниматься готовкой. Они обсуждают, как прошёл день. Шаст жалуется на беготню, Дима рассказывает про сложный случай. Во время рассказа бросает взгляд на часы: — Ой, мне уже пора собираться. Антон прикусывает губу. Утренняя уверенность будто рассеивается, надежда на импровизацию в этом разговоре угасает, а достойных аргументов в голове так и не появляется. Может, стоит перетерпеть? Не первый раз Шасту будет печально, ничего, он справится, сколько бы хрупкости в нём ни было, он не ломается. Зато никаких неловких выпадов, да и не надо будет встречаться с проницательным взглядом, который может разглядеть Чувство. Эта мысль почти примиряет Шаста с реальностью. Но Дима выходит из комнаты в чёрной рубашке с красным драконом на спине, и вся сущность Шаста, покоряясь Чувству, превращается в блять, нет-нет-нет. Даже если свидание не должно было включать в себя постель, Антон уверен: тот или та, с кем Дима встречается, пересмотрели бы свои планы. Шаст подскакивает со своего места, чем вызывает удивление. Он хватает Диму за край рукава этой чёртовой рубашки. Поз смотрит на пальцы Антона как на неведомую зверушку, которая решила исследовать его руку. — И чего это? — с любопытством спрашивает он. — Не уходи никуда, пожалуйста, — тихо, но твёрдо просит Антон, пряча взгляд. Чувство, впрочем, услужливо подсказывает, что Дима смотрит прямо на него. — Почему? — Ну… не уходи и всё, — отчаяннее повторяет Шаст и находит в себе силы посмотреть ему в глаза. — Антош, что-то случилось? — Поз смотрит обеспокоенно. — Нет… или да? Наверное, всё же да, — мысли Антона становятся беспорядочнее. — Я ведь самостоятельная личность? — Конечно, — Позов чуть хмурится, пытаясь понять, куда приведут размышления Шаста. — А вот сегодня я без тебя не могу. — Не можешь что? Нужна какая-то моя помощь? — Не могу существовать. Антон поджимает губы, сам не понимает, жалеет он о своих словах или нет, и отпускает рукав Димы, позволяя ему самому решать, что с этим делать. Поз вздыхает, достаёт телефон и кому-то мягко, но уверенно говорит: — Прости, я не приеду. Нет, со мной ничего не случилось, случилось у друга. Не сможем перенести, и знаешь, может, нам и не надо… Ну чш-чш, не ругайся, хотя если тебе будет легче… Ты имеешь право на любые чувства в отношении меня, даже на ненависть, но будем честны: ненавидеть меня ты не сможешь. Звони, если вдруг что. Он первым отключается и смотрит на Антона — без всякого осуждения, наоборот, даже с какой-то гордостью, мол, наконец-то ты стал больше и честнее говорить о себе, и смотри, к чему это приводит — к твоим победам. — Я вот не могу просуществовать этот вечер без чего-то, что помогает забыться, — ухмыляется Дима и тянется к своему мини-бару. — Поговорим, Антош? Поз достаёт виски, Шаст просто кивает. Забыться — хорошо бы, но вот хорошо ещё не забыть сегодняшний вечер. Они устраиваются с бутылкой и бокалами на разложенном диване плечом к плечу и уже по традиции включают для фона музыкальный канал, только совсем тихо, чтобы не мешал разговаривать. — За наши ебучие тревоги, — салютует Дима бокалом. Шаст чуть улыбается и кивает этому тосту. — Давай обмениваться переживаниями, но не будем их комментировать? Ни я твои, ни ты мои, просто, ну, озвучим, — предлагает он. — Какая ебланская идея, — усмехается Поз, — я всецело её поддерживаю. Но начинают они после нескольких глотков, спихивая намечающуюся искренность на алкоголь. — Я боюсь, что мешаю своей матери, — вздыхает Антон. Дима хочет тут же сказать что-то поддерживающее про семейные отношения, но сдерживается. Уговор есть уговор: они делают вид, что этот разговор не существует. — Я жалею, что выбрал стоматологию основной специализацией. Хотя потом я смотрю на ценник в частных клиниках и жалею гораздо меньше, но всё же это не по нулям. — Я вообще как будто не смогу работать по специальности, и я до сих пор не понимаю, кем хочу стать. — Мне нравится заниматься юмором и особенно импровизацией, нравятся проекты, которые нам предлагает Стас, но на них нужно время, ради них нужно увольняться. И даже если не выгорит в итоге, я всегда смогу вернуться на работу по специальности, но это будет ещё хуже, чем сейчас, потому что в моей жизни точно будет период, когда я буду заниматься только любимым делом, а вернусь к нелюбимому — это ж даже сравнивать страшно, не то что пробовать. — А мне вот даже возвращаться будет некуда, если я выберу юмор вместо “нормальной”, — Шаст рисует в воздухе кавычки, чуть не проливая виски на себя, — профессии. И я бы забил на всё, если бы не пообещал себе стать хорошим сыном, который как можно скорее начнёт обеспечивать маму. Они ненадолго замолкают, потому что в профессиональной сфере — а она занимает большую часть их жизни — тревоги оказались схожими, понятными и упирались в один-единственный выбор: стабильность, которая не приносит особого удовольствия, или рискованное, но радостное дело. Это — верхушка айсберга, с неё надо соскальзывать — прыгать в ледяную воду — переходить к совсем уж личному, такому, что касается только их двоих. Они старательно смотрят в потолок, избегая взглядов друг друга. — У меня есть только один друг, которому я признался в своей бисексуальности, — продолжает эстафету проблем Дима. — У меня есть Чувство к моему другу, которое я не могу описать. — Ты мне сейчас добавляешь тревог, Антош, ну как вот мы это оставим без комментария? — Речь идёт о тебе. Больше я ничего не скажу, потому что сам не знаю, — Антон тяжело вздыхает и наливает себе ещё. — Твоя очередь. — А мне как будто больше нечего рассказать. Ну, не считая того, что вот минуту назад я узнал о каком-то загадочном Чувстве и даже не знаю, хорошее ли оно. Шастун щёлкает языком и оставляет последнее без ответа, ударяя вопросом: — А как же рассказать, почему ты тянешься к моментам забвения в алкоголе и встречах? — О, точно, ну это несложно, — Поз почему-то веселится. — Просто всё кажется бессмысленным, и если вдруг на меня будет лететь на огромной скорости автомобиль, и я и шага в сторону не сделаю. А такие вечера позволяют мне не выходить на дорогу в поисках такого автомобиля. Антон наконец-то переводит на Диму взгляд. Он догадывался об этом — сложно вообще не догадаться, когда Поз шутит о смерти чаще, чем о чём-либо ещё, и совсем себя не ценит. Но слышать вот так — пугающе. И в то же время хорошо: ему доверяют. Значит, можно вместе идти на дно северного океана. Шаст хмелеет быстрее, а Дима раздумывает, насколько он мог запутаться в своих чувствах. Нельзя решать за другого человека, очевидно, но если Антон испытывает смесь из восхищения человеком постарше, благодарности за наставничество, тоски по мужской ролевой модели вместо отца, дружеской очарованности и путает её со своим пресловутым Чувством, которое пока страшно назвать, то ему надо помочь это мягко распутать. Но залезть в чужую голову невозможно, особенно если… особенно если что-то в своей голове щёлкнуло, когда Антон попросил никуда не уходить. Дима тянется пальцами к руке Шаста, осторожно проводит по запястью, мягко и медленно переплетает пальцы. Антон краснеет, но руку не одёргивает — наоборот, тянется к прикосновениям сам. Становится жарко от прикосновений и алкоголя, Дима расстёгивает пару пуговиц, Шаст нервно сглатывает, но взгляд отвести не может. Чувство всё больше похоже на вполне самостоятельное. Дима смотрит Антону прямо в глаза и облизывает свои губы. Шаст дёргается, ёрзает как-то неловко — Поз сжимает его руку сильнее, на самое ухо шепчет: — Слова мы договорились не комментировать, но вот это вот возбуждение?.. — Блять, Дима, — Антон шипит, закрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов. Открывает глаза — Дима всё ещё преступно близко, можно лишь немного повернуть голову и поцеловать его. Чувство внутри горит-говорит дерзай, Тош, такие вечера бывают раз в жизни. Антон поворачивается — поцелуй не случается, они соприкасаются лишь уголками губ. А ощущение, будто врач сквозь отходняк от анестезии говорит что-то про смерть — то ли про её неизбежность, то ли про то, что сегодня она уступила. Дима хитро улыбается: — Антош, ну чего ты елозишь, чего вот тебе хочется? — Подрочить, — бурчит Шаст и действительно уходит в ванную. Поз расслабляется: ну, свои границы Антон перешёл, бросил почти обиженно, ворчливо, но всё же смело — смотри на меня не только как на друга, но как на всех тех, с кем ходишь на свои свидания. Мысль интересная и успокаивающая. Позову с ней надо немного пожить, действительно посмотреть на Антона вот так. Алкоголь, усталость и откровения делают его совсем сонным, и он начинает дремать. Дима не открывает глаза, когда возвращается Антон, ложится рядом — насколько возможно близко. Шаст осторожно берёт его за руку — Поз сжимает её в ответ, показывая, что всё, что между ними происходит, — это что-то хорошее, и они оба это осознают. Чувство в голове Шаста довольно мурлычет. Ни Антону, ни Диме ничего не снится. Шаст просыпается поздно от какого-то приятного запаха. Он слышит, как Дима чертыхается и приоткрывает форточку на кухне, но сладость уже наполняет всю комнату. Удивительно, как в Позове с утра после их небольшой пьянки столько бодрости, что он ещё что-то выдумывает интересное. Антон ворочается, надеясь, может, снова упасть в дрёму, но сон окончательно согнан. Он замечает на журнальном столике стакан воды и таблетки, но похмелья не чувствует — да и не то чтобы они прям много пили — воду, впрочем, выпивает залпом, ощущая теперь, что он ужасно голодный. — Доброе утро, — бросает он Диме. Поз кивает, Шаст уходит умываться, а, вернувшись, видит на столе порцию каши с фруктами и для него. — Откуда в тебе творческое начало после вчерашнего? — удивлённо ворчит Антон. — Не знаю, почему-то стало полегче, — Поз улыбается одними уголками губ, словно проверяет, что Шастун помнит. Шасту тоже интересно, к тому же воспоминания о вечере немного мутные, может, он и правда что-то упустил. — Что вчера было? — Ты сказал, мол, Дима, не уходи на своё свидание, я заменю тебе их всех, и уснул во время процесса. Поз явно доволен собой и реакцией Шаста — тот краснеет и несколько секунд правда верит в то, что сказал Дима. — Не было такого, — он пытается втянуть голову в плечи и жалеет, что сидит в футболке, а не в толстовке с капюшоном. — Ну вот видишь, всё ты помнишь. И я всё помню. Ешь давай, пока не остыло. Антон вздыхает. Вчера они были искренними, он почти признался, Дима почти признание принял. В целом как будто ничего и не поменялось, но Поз прав: есть в голове какая-то приятная лёгкость, словно долго-долго грузилась игра, требуя лицензионного кода с коробки и второго установочного диска, а теперь ты видишь перед собой экран выбора и робко на несколько секунд оставляешь курсор на “начать игру”, готовясь к лучшим дням жизни. Их отношения, конечно, с игрой особо не сравнить — тут не будет ни сохранений, ни возможностей сделать иной выбор, ни форумов с чит-кодами. Но Антоша сравнивает любимое с любимым, и всё ему кажется правильным. — Ты сегодня идёшь куда-то? — меняет он разговор от прошлого к будущему. — У меня вечерний приём, — Дима вздыхает, — но там не так много пациентов должно быть. Твои планы? В планах Антона — прогулять лекции (это он делает уже успешно) и вернуться домой посмотреть, что там с ремонтом, потому что к вечеру всё обещали закончить, Шасту надо принять работу, сфотографировать всё маме, останется только переждать ночь, чтобы новые двери, которые нельзя открывать несколько часов, окончательно встали в пазы. И если всё хорошо, завтра Антон вернётся домой. В голове звучит как-то неуютно, потому что он только произносит это — вернуться домой — и рисуется вовсе не своя комната, а плечо Димы, в которое можно уткнуться с проблемами, радостями, печалями, игривыми двусмысленными фразами, молчанием — как угодно, это в любом случае будет ощущаться как лучшее место во всём мире. — Проверю ремонт и вернусь, — отвечает Шаст. — Хочешь куда-то сходить после работы, отметить моё отбытие? — Надолго ли? Я не удивлюсь, если ты снова найдёшь повод оставаться у меня. — Мне лучше не находить? — Тебе лучше заняться поисками сразу как вернёшься, — усмехается Дима. — Ну а после работы я, наверное, совсем устану, но мы можем просто заказать пиццу. Антона это вполне устраивает. — На тебе посуда, — сообщает Поз. — А мне ещё надо кое-что подготовить для ведения свадеб на следующей неделе. — Видишь, а ты говоришь, что юмором не заработать. — Ну, Шаст, честно говоря, выбирая между свадьбами и стоматологией, я выберу второе. Но эти все сценарии помогают мне как раз в построении шуток, а Шеминову — в добыче денежек на другие проекты, милые сердцу, но не кошельку. Антон понимающе кивает. Он неспешно заваривает себе кофе. Первое утро, которое он встретит без Димы, весьма его поломает, потому что он привыкает к совместному быту, и эта их рутина не становится ни предметом ссор, ни стеной между ними, наоборот, повседневность делает их ещё ближе. Он ощущает, что Чувство, знающее, что сегодня — последний полный день их небольшой совместной жизни, грустит, а ночью явно будет скулить под лёгкими и покусывать рёбра, чтобы переломанная изнутри грудная клетка стала поводом остаться. Шаст отмахивается от него мыслью о том, что они не расстаются навсегда, завтра разойдутся — послезавтра уже будут сидеть у Стаса, активно участвуя в планах по каким-то проектам. Антон под шум воды задумывается о том, как это всё будет происходить, и выпускает нож из рук — вода тут же красится в медно-ржавый. Шаст выключает кран и с интересом смотрит на порез — прямо по линии жизни. Кровотечение не останавливается, и он звонко зовёт: — Дима! Я умираю! Поз в кухню почти влетает: — Что, блять, случилось? Антоша широко улыбается и приветственно машет порезанной рукой. — Дурак, — беззлобно выдыхает Дима. — Ну-ка давай её над раковиной, ну, запачкаешь ещё кровью мне тут всё, — он рассматривает рану Шаста, затем включает воду, чтобы её промыть, проверяет температуру сам. Поз выглядит относительно спокойным, но держит руку Антона так крепко, что Шаст понимает: всё-таки переживает. — Так, ну рана не особо глубокая, сейчас тебя посадим и зальём перекисью. Дима бодрится, но всё равно в движениях осторожен, помогает Антону сесть, достаёт из выдвижного ящика и перекись, и ватные диски, и бинт. Осторожно убирает лишнюю воду, протирая ладонь ватой. — Сильно болит? — Да нет, но всё-таки ощутимо. — Испугался? — Пока ещё нет. Я потом себе надумаю всякого. — Вот иногда тебе так вредно думать… Голова не кружится? — Только от того, что ты со мной такой нежный. Дима поднимает на Антона взгляд, полный убийственного обожания: какая ты у меня язва, отвесить бы подзатыльник и расцеловать бы тебя тут же. — Я серьёзно, Антон, — он добавляет в голос металла, и по Шасту бегут мурашки. — Как будто не кружится, но немного тяжелеет. Дима кивает, ожидая такое: рана неглубокая, но резкая боль, да ещё и с потерей крови, да ещё и после пьяного вечера — по голове точно всё это ударит. — Постарайся не отключаться и говори со мной. — О чём? — О чём угодно, — Поз открывает флакон с перекисью водорода. — Может щипать. — Это я знаю, не первая рана. В итоге почти не щиплет, зато кровь успокаивается, и Дима может быть уверен, что никакое воспаление с Шастом не случится. Антон цепляется за то, что Поз предлагает ему разговаривать, когда он достаёт бинт. Уверенные, но нежные движения — не навредить лишний раз, не потревожить, но сделать всё быстро и аккуратно, — Шаст всем этим заворожен. Дима вообще во всём, за что берётся, такой: обходительный, аккуратный, заботливый, прекрасно понимающий, что он делает. Становится интересно вдруг, везде ли он такой — и вообще какой он, когда ходит на свои свидания, и спрашивает Шаст быстрее, чем успевает смутиться из-за собственной мысли: — А ты вчера собирался к мужчине или женщине? Дима на секунду замирает, а потом так же спокойно продолжает обматывать руку Шаста. — Правда интересно? — Очень. — Удивился бы, если бы сказал, что к двоим? — Поз смотрит со своей хитрецой, от которой у Антона всегда немножко замирает сердечко. — О-очень. — Но нет, в этот раз к одному. К мужчине, да. Как голова? — В этот раз?.. Ну, нормально вроде, не кружится. Дима про какие-то другие разы рассказывать явно не собирается и заканчивает перевязку. Замирает, решаясь на что-то, но выбирает малое — несколько раз с особой осторожностью оглаживает всю ладонь. У Антона отношения с мужчиной сразу вызывают много вопросов, которые и стыдно, и хочется задать, и щёки краснеют из-за картинок, которые вертятся в голове, которые с большой радостью рассматривает его Чувство и которые осуждает разум, напоминая, что у таких разговоров тоже есть границы. — Хочешь узнать что-то ещё? — Дима ставит перед Антоном стакан воды. — Ну, — Шаст отвлекается на воду, — ты же не расскажешь. Поз пожимает плечами, и Антон решает всё-таки быть тактичнее. Дима наблюдает за перевязкой, та не окрашивается в цвет крови, наблюдает за Шастом — тот держится бодро, глаза не бегают. — Если хоть немного почувствуешь себя хуже, то ты говори обязательно. Антон кивает. — Дим. — Ну? — Вот это Чувство… оно всё-таки хорошее. Поз несколько раз моргает, не совсем понимая, о чём он, а потом догадывается и кивает. — Поговорим об этом, когда ты ему придумаешь название. Дима моет оставшуюся посуду и возвращается к работе, всё ещё испытывая непонятную тревогу из-за пореза. Хочется, конечно, Антона от всего этого оградить, не давать раниться, вообще уберечь от какой-либо боли; сейчас чувство вины всё-таки приглушается, чтобы много позже ударить совсем резко — когда Антоша поранится в одних из первых “Шокерах”, придуманных Серёжей Матвиенко, с которым они сейчас даже не знакомы, как не знакомы ещё с теми будущими ранами, которые придётся латать друг другу. /// В конце мая, когда распределяют нагрузку, Дима берёт себе гораздо меньше смен, а потом и вовсе говорит о том, что, наверное, будет увольняться. Антон приветствует это решение крепкими объятиями, на которые Поз недовольно цокает от неожиданности и нелюбви к прикосновениям без предупреждения, но обнимать себя всё-таки позволяет. Импровизационных техничек становится больше, от этого — и радости в жизни. Шасту очень нравится создавать юмор в моменте, есть в этом какое-то волшебство, а уж когда они творят его с Димой — это какая-то лучшая жизнь. Антон переживал, что из-за разговоров будет сложнее друг друга касаться, и если на сцене можно всё перебороть чем-то, что впоследствии станет профессионализмом, то вне как будто и нет причин, но между ним и Димой не меняется почти ничего. Просто Поз иногда называет их походы в кафе романтическими вечерами, а Антон может высмотреть в зале красивого мужчину и спросить, кого бы Дима выбрал — Шаста или вот того посетителя. Дима на это отсмеивается, затем становится наигранно серьёзным, пытаясь найти в незнакомце какие-то плюсы. Антон ужасно хохочет из-за этого, а потом как-то неосознанно берёт Диму за руку, словно показывает, что шутки шутками, но ему нужно, чтобы Поз выбрал его. Они могут позволить себе чуть более откровенные шутки, даже если не отыгрывают парочку, на что Стас удивлённо хмурится, но пока не знает, что с этим делать, потому что сквозь хмурость — обязательно смех. Дима доверяет Шасту запасные ключи от своей квартиры, и Антон в этом считывает прямое приглашение без поиска дополнительных отговорок: если тебе нужно — просто приходи. Но пока он этим не пользуется, стараясь нагнать в университете всё то, что так счастливо проебланил, чтобы в следующий год уходить без долгов, ведь он явно будет погружён в комедию, а не в учёбу. Позов погружён в учёбу тоже: готовит доклад для защиты своей диссертации. Теперь, когда карьера потянулась в сторону юмора, он вообще перестал переживать о результатах. Конечно, ему хотелось защититься, получить степень, иначе все эти годы научных исследований были зря, но с кафедрой можно было прощаться, и это прощание только вселяло какую-то лёгкость во всё, что он делал. Защита проходит в конце июня, и Шаст как будто волнуется больше Димы. Он приезжает к нему вечером и удивляется тому, что Поз смотрит футбольный матч вместо того, чтобы повторять свой доклад. — Антош, солнце ты моё, ну вот ты так во мне сомневаешься? — Я не сомневаюсь, я просто… — И рвение-то у тебя какое-то к учёбе, ты словно пытаешься себя перед Афиной выставить молодцом, мол, я в науке не разбираюсь, но вот вам мотивирую мальчика. Антон хмыкает, потому что какая-то такая мысль у него тоже была. — Да я ж о тебе забочусь, ты же будешь переживать, если труд не окупится. Дима пожимает плечами. — Шаст, ну я правда готов, давай мы сделаем вид, что я морально готовлюсь. Антона сбить на путь ленности и развлечений очень легко, и он устраивается с Димой на диване смотреть футбол; к концу первого тайма его голова покоится на коленях Поза. — Ты кстати такой забавный с этими кудряшками, — разглядывает Диму Шаст, пока идёт перерыв. — Да всё никак не дойду до парикмахерской, сбрить это всё надо к чертям, — смущённо ворчит Поз и закуривает. — Можно?.. Дима кивает. Шаст протягивает руку и проводит по мелким кудряшкам, с которыми Позов выглядит весьма непривычно, но отчего-то уютно и мягко. — Я тебя здесь буду ждать завтра, — сообщает Антон, — и сегодня останусь. — Оставайся, — благодушно кивает Дима. Они смотрят и следующий матч тоже; Шаст успевает несколько раз задохнуться от смеха из-за комментариев Поза и пару раз — сильно притихнуть, потому что он злился на игроков. Но каждый раз после вспышки агрессивных жестов он осторожно спрашивает: — Не задел тебя? — Всё хорошо, — Антон для убедительности показывает большой палец. Если бы Дима его хоть немного пугал, то он мог бы слезть с его колен и сидеть нормально, а то и вовсе уйти в кухонную часть и смотреть оттуда, но Шасту нравится быть рядом, ощущать затылком все ёрзания, чувствовать, как димина рука то оказывается на плече, то бьёт по дивану рядом, то просто лежит так, что Антон может её рассматривать или сам тянуться к ней пальцами. Как только судья показывает, что второй матч окончен, оба чувствуют вдруг накатившую усталость, которую не замечали из-за адреналина и эмоций болельщиков. — Всё, Антош, спать срочно, у меня же завтра действительно важный день, — усмехается Дима. Шаст кивает и проваливается в сон практически сразу, как только ложится. Утром он провожает Диму большим напутствием, что всё у него будет хорошо вне зависимости от того, что ему скажут по докладу. Поз сегодня волнуется куда заметнее, чем вчера, но это приятное волнение, которое уляжется по дороге. Как только Дима уходит, Шаст собирается тоже. Не то чтобы он собирается ждать Поза просто так: нужно подготовиться и либо успокаивать, либо поздравлять. “Нет, не либо. Однозначно поздравлять”, — поправляет себя Антон, уверенный в Диме гораздо больше, чем он сам. Чувство на эту мысль довольно урчит, и Шаст знает, что сегодня его отпустит. В конце концов, оно сразу представилось, но Антон сделал вид, что не расслышал, и потому оно своевольничало в его голове, путая мысли и сводя с ума разными фантазиями. Но сегодня — сегодня они с безымянностью разойдутся. Шаст заказывает еду, а ещё идёт в цветочный магазин и выбирает большой букет чёрных роз — потому что Диме пиздец как идёт чёрный цвет. Через несколько часов от Позова приходит сообщение: ну всё Как всё прошло? прикольно мой оппонент таааак крепко умеет пожимать руки Ты только об этом мне хочешь сказать? ну его костюм мне надо будет описать жестами Дима, блять да всё хорошо, Антош, всё хорошо блять реально ведь всё хорошо, да ну нахуй, я ж в такое вообще не верю скоро буду Антон вздрагивает от этого слома: что-то Дима явно писал с ироничной улыбкой, а потому улыбка наверняка исчезла, потому что пришло осознание. Но это хорошее осознание, окрыляющее, примиряющее с жизнью, даже заставляющее ей улыбнуться, позволить ей обнять себя, даже если ты не особо тактильный. Дима действительно возвращается скоро, довольный, не перестающий улыбаться, — это его день, и он может себе позволить быть немножко счастливым. — Озвучь это срочно, — вместо приветствия говорит Антон и смотрит на Поза такими сияющими глазами, словно в них осела звёздная пыль. — Я теперь кандидат медицинских наук, — произносит Дима. Выдыхают оба одновременно: — Охуенно. Смех, объятия — и немножко кружится голова от того, что бывает вот так хорошо. Дима старается отогнать от себя мысль, что моменты счастья — это одновременно моменты несчастья, потому что ты вдруг узнаёшь себя, который умеет наслаждаться жизнью, знакомишься с этой версией, видишь, как много в таком режиме ты можешь сделать, а потом возвращаешься к обычному состоянию, когда никакой любви к себе и к своей жизни нет, и в этом ещё больше отчаяния, потому что ты уже знаешь, как бывает хорошо, и тянешься к этому, а оно всё никак не возвращается. Но мысли отогнать несложно, когда рядом такой счастливый Шастун, заражающий своим светом. — Это тебе в честь того, что ты охуенный, — Антон протягивает Диме букет. Поз моргает чуть чаще — не прослезился, нет, но почти-почти, — и бережно берёт розы. — Это первый раз, когда мне дарят цветы… Ну нет, пару раз было, но там исключительно в деловом контексте, там подарили бы любому другому врачу или другому ведущему, а тут прям мне. Ого. Спасибо. Достань вазу, пожалуйста, она на высокой полке. Шаст кивает, осторожно достаёт вазу — ничего не разбивается, никто не ранится — и набирает воды. Дима ставит цветы и всё ещё поглядывает на них с большой осторожностью, словно не верит, что это — и правда ему. Да и ещё и от кого, боже, — от Антона, которому Дима хочет подарить весь мир. — Поз. Дима, — сам себя исправляет Шаст, привлекая его внимание. — М? Антон хватает Диму за плечи, стоя напротив: так удобнее поддерживать зрительный контакт, так проще чувствовать некое заземление, так точно Поз не сможет отшутиться и уйти в свою комнату. — У Чувства всё-таки есть имя, и я тебя очень люблю. Дима даже не моргает, когда это слышит, но ничего не говорит. Прижимается головой к груди Антона, слушает его бешеное сердцебиение — Шаст уверен, что сердце выстукивает имя Димы, — и делает несколько глубоких вдохов. — Пиздец, Антош, я думал, что нам понадобится ещё несколько лет, чтобы ты это в себе распознал, — шепчет он и поднимает голову, чтобы смотреть Шасту в глаза. — Я не настолько глупый, — ворчит Антон. — Ты вообще не глупый, просто, ну, с этим бывают сложности. — А ты что собирался делать эти несколько лет? — Ждать тебя, естественно. Или придумывать, как примириться с жизнью, где ты передумываешь и ко мне не приходишь. — Это была бы отвратительная жизнь, — быстро представляет и пугается Антон. — Отвратительная, — соглашается Дима. — А теперь получается какая-то безмерно хорошая. — Ты этого боишься? Поз пожимает плечами. Вопрос и правда хороший. Боится ли он счастья? Скорее да, чем нет, но если счастье вдруг намеревается вплетаться в жизнь постоянно, а не случаться какими-то душевными вечерами и потом пропадать на долгие тоскливые месяцы, то он вполне может позволить себе быть счастливым. — С тобой не боюсь, — уверенно говорит Дима. Шаст улыбается — сердце на эти секунды успело нехорошо замереть после такой гонки, и теперь у него немного кружится голова. Поз встаёт на носочки и тянет Антона на себя — наконец-то можно нацеловаться вдоволь. Но Шаст прижимает палец к губам Димы, останавливая его. — Не хочешь?.. — удивляется он. — Нет, я сначала хочу услышать признание от тебя. — Ох уж эти формальности, — хмыкает Дима, чуть кусает Антона за палец, чтобы не зазнавался. — Σ'αγαπώ. Перевод Шасту, конечно, не нужен, и он подаётся вперёд, целуя Диму, — Чувство внутри распадается, оседая в голове и сердце, никуда не исчезает, но теперь наполняет Антона и роднится с ним, ощущается как что-то неотделимое. Позже начинается много звонков, все поздравляют Позова, а он удивляется тому, как быстро расходятся новости и как много у него знакомых, которые готовы действительно просто порадоваться за него. Самый тяжёлый разговор случается с главврачом, который Диму обожает и ценит; он не может понять, как Поз, так хорошо работающий с пациентами, получивший степень, может выбрать иную сферу деятельности, и обещает, что если вдруг у него ничего не получится в комедии, он всегда предоставит ему смены и лучшие условия для работы. Дима от этого предложения не отказывается. Даже родители, которые звонят поздравить, уже знают о том, что медицина Позова больше не привлекает, что эта степень — доказательство того, что да, конечно, Дима всё может, но теперь интересно пожить и по-другому. Они много это обсуждали, но в целом предоставили сыну нужную свободу. К тому же оба полагали, что работа в творческой сфере скорее сведёт Диму с какой-нибудь хорошей девушкой, потому что во всех разговорах об отношениях их сын как-то подозрительно отшучивался. В какой-то момент Поз просто отключает телефон, устав от общения и переключаясь на Антона, который явно требовал больше внимания. Вот ему Дима в подробностях мог пересказать, как проходила защита, и Шаст смеялся с описания комиссии, ревниво сопел, когда Поз описывал рукопожатия и комплименты, и восторженно замирал, когда речь зашла о самом докладе и вопросах, с ним связанных. Ближе к ночи они, немного подвыпившие, сидят на диване и смотрят французскую комедию, совершенно не вникая в сюжет. Кажется, они несколько минут назад в порыве смеха случайно выключили звук и так и не заметили этого. Шаст льнёт к Диме каждую секунду — теперь можно не скрывать своих намерений постоянно его касаться, можно тянуться за поцелуями и получать желаемое, можно, в сущности, всё. И это всё Антона очень интересует. Он без предупреждения садится на колени Поза, хватаясь за его плечи. — Ого, вот это да, — усмехается Дима от неожиданного пируэта. — Ну не ёрничай, — Антон несильно щипает Диму за бок. — Я много чего с тобой хочу, но почти ничего не знаю. Поз понимающе кивает. — Давай сначала кое-что проясним. Он делает какое-то резкое движение — и комната крутится вокруг Шаста. Лишь через секунду он понимает, что Дима его уложил на диван, а сам навис над ним и внимательно смотрит своими тёмными-тёмными глазами, из-за которых Антон готов заблудиться во всех мирах, которые Поз готов бросить к его ногам. Шаст одну ногу закидывает за талию Димы, потому что так ему кажется весьма правильно. — Тебе было интересно, как я с мужчинами? Ну, вот так, — самодовольно усмехается Дима. Антону стоило догадаться: Поз всегда сам инициирует прикосновения и не особо любит, когда его трогают без предупреждения, он любит всё держать под контролем и при этом проявляет чудеса выдержки и внимательности к другому, сохраняя определённую дистанцию. Шаст прикусывает губу, когда Дима оставляет поцелуй на открытой шее и запускает руку под футболку Антона. — Куда мне деть руки? — робким шёпотом спрашивает Антон. Вообще спрашивать страшно — и он даже не знает, как будет уточнять что-то другое, но Дима высмеивать не будет однозначно. Наоборот, ещё поощрять будет, что Шаст говорит о своих переживаниях и о том, что ему что-то непонятно. — Обними меня. Антон слушается, обнимает Диму — так гораздо лучше и ближе. Поз целует его в губы — и это Шасту только предстоит узнать, насколько Дима любит целоваться, — и пальцами нежно проводит по соскам, которые тут же твердеют, что вызывает у Антона мурашки. Он стонет в поцелуй и цепляется за Диму крепче. — Антош, — хрипло выдыхает Поз, оторвавшись от его губ, — что бы ты ни планировал, дальше взаимной дрочки мы не зайдём сегодня. — Да я уже от поцелуев готов… Дима не дослушивает — поцелуи так поцелуи — оставляет их на животе и груди. — Блять, — выдыхает Шаст, чувствуя, что мысли плавятся. — Мне остановиться? — Нет-нет-нет, просто я тоже хочу тебя целовать, — прерывисто говорит Антон и дёргает футболку Поза, намекая, что она нахуй никому не нужна. Дима понятливый, снимает одежду с себя, пока Шаст выпутывается из своей — и они целуются снова, пока хватает дыхания, прижимаются кожа к коже, обмениваются мурашками, смешивают стоны. Края лепестков чёрных роз смущённо розовеют. /// А потом начинается жизнь, о которой мечталось: они с головой погружаются в импровизационный юмор, и спустя несколько месяцев активных мероприятий в городе уже ездят на технички в Москву, возвращаясь домой на выходные, знакомятся с Арсением и Серёжей, пробуют делать что-то вместе, споря обо всём на свете — и это смешные споры, благодаря которым они только сильнее дружатся. В Москве небольшая квартира вмещает в себя больше человек, чем нужно. Антон делит комнату с двумя Димами, отсыпаясь на диване — единственная мебель, подходящая по росту. Поз не вмешивается в то, как Антон собирается устраивать свой быт, но в целом всегда держится рядышком, если что. Благо, в их компании нет мудаков, ко всему притираются — и к ворчанию Димы, и к бытовой ленивости Шаста, и к большому движу Журавлёва, и к череде приятелей, которые задерживаются у них иногда на ночь, и тогда обычно Поз занимает вторую половину дивана Шаста, потому что — ох, мы та-ак давно знакомы, где нам только не приходилось делить постель, — и лукавый взгляд на Антона, который отворачивается и старается не вертеть в голове картинки. Ничего они, конечно, не делают, но Шаст обязательно цепляется за Диму — обнимает или просто держит за руку, чтобы напомнить себе одно простое: да, они вот так вот рядом и в целом им поебать, что там происходит за пределами этого дивана. Но такие ночи случаются редко, потому что квартира и так перенаселена. Зато взамен случаются весёлые вечера, где Дима и Антон читают рэп, а если вдруг кто-то приносит гитару, то она обязательно оказывается в руках Поза, и все немножко с замиранием смотрят на его руки, и Шастун неизбежно думает, что хочет таких прикосновений и к себе, а квартира полнится песнями русского рока и всего, что рядышком. К чему привыкнуть сложно, так это к жаворонковости Стаса. Он с утра — это про него потом напишут “я в тонусе, и я прекрасен, я-я-я как заря”, над чем будет потешаться все импрочетвёрка, которая будет обожать иронизировать над всеми, кто находится вне их квартета, — жив, бодр и готов творить, в отличие от всех, с кем он делит квартиру. И если Дима ещё относительно привык вставать рано, если он, пусть даже и невыспавшийся, может остроумно язвить и при этом работать, то Антону утро противопоказано. Утро, по его мнению, создано для того, чтобы тыкаться носом в плечо рядом лежащего Поза, замирать в ожидании, когда он повернётся, чтобы легонько укусить за кончик носа, раз его сон потревожили, смеяться с описания сна, выслушивать комплименты своим длинным ногам, потому что одна перекинута через Диму, чтобы обнимать его всем телом, или ловить ртом воздух, потому что холодная ладонь невозмутимого Димы забралась под футболку или, что одновременно хуже и лучше, под край трусов. Если утром планируется что-то другое, то нахуй такое утро, честное слово. Но Стас об антошиных переживаниях ничего не знает, громко готовит кофе, не стесняется хлопать дверью, с кем-то в голос разговаривать по телефону. Пока Шаст спит, не обращая внимания на шум, два Димы и Андрей синхронно сжимают свои подушки, думая кинуть их в Шеминова, если он будет проходить мимо. Стас об этом догадывается и шумит на кухне — нейтральной территории, куда подушки не долетят. Поз с ворчанием всё-таки просыпается, готовит нормальный завтрак, потихоньку встают и остальные, кроме Шаста. На него нацеливается Стас. Будить он особо не умеет, но его оправдывает хотя бы то, что он старается действовать мягко, а не срывает резко одеяло и материт Антона, например. Сквозь сон Шаст слышит: — Тоха, пора работать, давай, просыпайся. Неприятное, потому что от Стаса. И другое рядом — тише и роднее: — Стас, ну отъебись от него, правда, — лениво, но твёрдо настаивает Дима. Или: — Стас, слушай, пока Антон спит, — с нажимом подчёркивает Поз, — давай я расскажу тебе свою идею. Или: — Стас, давай перенесём всё это хотя бы на час? — ласково, вперемешку с весельем. Шеминов всегда соглашается. Антон всегда досыпает положенное. Пару раз, впрочем, слышится ворчливое: — Дим, ты его постоянно защищаешь — ты и буди. — Демона из меня хочешь сделать? — притворно удивляется Поз. — Да ты уже, — хмыкает Стас. — Ходим тут по струнке по твоим правилам. — Ничего подобного, — Дима готов уже возмутиться, но это было бы наигранное возмущение. И Шасту ли не знать, что так или иначе любой коллектив, где оказывается Позов, любое место, где он живёт, любой проект, в котором он участвует, будут подчиняться Диме — причём всё придёт к этому самостоятельно, Поз даже не будет прилагать усилий для того, чтобы всё выстраивалось вокруг него, всё сложится само, все как-то почувствуют, что покоряться Диме — это приятнейшее из человеческих состояний. После уговоров Позов соглашается разбудить Шаста сам, делает это с особой нежностью: проводит ладонью по отросшим волосам Антона, наклоняется и шепчет на ухо: — Чем быстрее мы сделаем все дела на сегодня, тем быстрее они свалят в свой ресторан на корпорат, а мы можем с ними не ходить и останемся вдвоём. Антон подскакивает, едва не ударив Диму лбом. Поз лукаво улыбается — да сущий же демон, чтоб его. — Если выяснится, что это всё какая-то наёбка, я… — Ну что ты, Антош? — Дима смотрит заинтересованно, ожидая, как Шастун закончит свою угрозу. Шаст поджимает губы. — Не знаю. В рэпе буду сильно фальшивить. В караоке тебя позову и прям громко буду кричать в микрофон и тебя позорить. — Лучшие вечера намечаются, — улыбается Поз, мягко поглаживает высунувшуюся из-под одеяла щиколотку, и в этом замедленном движении что-то для себя явно решает. Позов в итоге не врёт, Стас сообщает о том, что их позвали на корпорат, Дима отмазывает их с Антоном, говоря, что там будет блистать Арсений. Шеминов с этим соглашается: в Арсе есть притягательность, которую сложно игнорировать, но из-за которой легко игнорировать других. Антон боится его проницательного взгляда и радуется, что очередное мероприятие вне камер, зато с алкоголем и близостью, обходится без них, потому что что-то Арс в них разглядывает. Шаст пока не обсуждает это с Димой: что будет, если о них узнают? Догадывается, что Дима скажет, что ему абсолютно поебать, и если у кого-то с этим проблемы, то они могут сваливать куда-то угодно, вот уж точно Поз не собирается как-то отказываться от своих отношений из-за чьего-то мнения. Но ещё Антон догадывается, что ни Арс, ни Серёжа, если догадаются, и слова плохого им не скажут — так, подстебут, может, как иногда поддевают парочку в большой компании, но на этом и всё. Антон вообще думает, что надо как-то с Димой обсудить его путь принятия, у него-то всё прошло как-то просто: попереживал из-за того, что тяжело от близости с девочками, уткнулся носом в плечо Поза, понял, что от близости с ним легко в голове и горячо щекам, получил свой поддерживающий поцелуй в макушку и влетел в комфортные отношения. Но что было у самого Позова, как он всё это осознал, с каким неприятием столкнулся? Антону и интересно, и страшно спрашивать: всё-таки Дима ни разу эту тему не поднимает, хотя ему уже скрывать нечего, и если там есть какой-то болезненный опыт — а он наверняка есть, — о котором пока что не хочется говорить, Шаст подождёт ещё и ещё, сколько нужно. Когда за всеми закрывается дверь и в квартире повисает тишина, они чувствуют себя неуютно: здесь всегда был какой-то шум, какие-то посторонние звуки, шаги, передвижение, а теперь они остаются вдвоём. — Смотри, Антош, всегда ведь можно передумать и поехать с ними, — нарушает тишину Дима. — Зачем? — Ну, мы в Москве, тебе наверняка хочется красивой жизни, а вместо этого мы от неё отказались, а ведь не факт, что нас ещё позовут на какой-то корпорат именно как гостей, а не как ведущих. Антон пожимает плечами. — Между вечером в компании и вечером с тобой я всегда выберу второе. — Ну ты давай прекращай, тебя надо социализировать, выводить в свет, кормить бесплатными креветками и канапе с икрой, знакомить с модными ремиксами, с тобой надо обсуждать сплетни, — перечисляет Поз. Шаст всё это в голове рисует и понимает: ну вообще не его движ. На любой вечеринке он тот самый мальчик, который подпирает спиной стену, заинтересованно вертится только у столов с едой и натягивает капюшон, прячась в самых тёмных углах зала. Ему гораздо интереснее наблюдать, чем участвовать, и даже в шальной танец вряд ли кто-то затянет. Дима садится на диван Антона. — Иди сюда, у нас всё-таки тоже с тобой будет богатая жизнь. Шаст заинтересованно садится рядом. — Ножку, пожалуйста, — Поз деловито хлопает себя по бедру, показывая, где должны оказаться ноги Шастуна. Антон покоряется и кладёт ноги на колени Димы, всё так же заинтригованный происходящим. — Короче, увидел тут одну штуку, надеюсь, тебе понравится… — Позов чуть смущается, потому что обычно выбирает подарок долго и взвешенно, а тут правда так получилось: они с Арсом гуляли по торговому центру, пока Антон с Серёжей отсыпались, и в одном магазине Дима увидел вещь, которая, как ему показалось, Шасту должна пойти. Арс свои выводы по поводу его покупки сделал, но комментировать никак не стал, словно ещё не определился, какие между ними границы. Дима плавно проводит пальцами по щиколотке Антона — знает, чертяка такая, что Шаста особенно заводит, когда кто-то касается его ног — ровно так же, как для Позова важны прикосновения к рукам и особенно к ладоням. А потом Дима надевает на ножку браслет — нить из мелких чёрных шариков с цепочкой для регулировки размера. Антону всё это безмерно идёт — и чёрный, и цепь, и быть тем, кто принимает внезапный подарок. Это не первое украшение, которое дарят Шасту: сначала мама подарила кольцо, затем он сам в это втянулся, Дима дарил что-то на праздники, однокомандники несколько раз дарили сертификат в ювелирный магазин — но это первый раз, когда ему дарят красоту без повода, а просто потому, что захотелось чем-то его порадовать. Поз внимательно смотрит за реакцией. — Блин, Дим, это очень клёво, — Шаст тянется и целует Поза в щёку, едва не упав с дивана — благо, Дима реагирует быстро, обнимает, поддерживая, за талию. — Спасибо. Позов искренне улыбается, довольный и собой, и реакцией Антона. — Ладно, мы ж наедине не только ради этого остались?.. — Шаст говорит тише, облизывает губы и ёрзает, не скрывая своего нетерпения. — Точно нет, — усмехается Дима. Антон падает на диване и тянет Поза на себя. Ему интересно кое-что проверить, и он закидывает ножку с браслетом на плечо Димы. Тот целует выступающую косточку под браслетом, и Шаст стонет одновременно от удовольствия и боли: — На самом деле не хватает растяжки так лежать, — он обижается сам на себя, потому что есть большой-большой кайф в том, чтобы кинуть свои бесконечные ноги на чьи-то плечи. — Ну вот смешно будем ходить в спортзал вместе, я буду немножко качаться и приводить себя в форму, ты — учиться растяжке. Кто-то наблюдательный со стороны даже может сделать о нас правильные выводы, — хмыкает Дима и не даёт Антону ничего подумать дальше, потому что оголяет его живот и оставляет несколько поцелуев. — Чего тебе хочется? — Всего, что ты сделаешь, — с придыханием шепчет Шаст. — Карт-бланш, значит? — хитро усмехается Дима, и Антон знает, что ему сейчас будет очень, очень хорошо. Они всё ещё не занимаются тем, что в голове Антона существует как “секс между мужчинами”, но он открывает целый мир иных практик, от которых голову сносит неизбежно. Дима стягивает с него шорты и бельё и небольно кусает внутреннюю сторону бедра. Шаст тянется ладонью — проводит по бритым волосам. — Чёрт, в моих фантазиях я хотя бы за что-то цеплялся, — бормочет он, стараясь скрыть нарастающее волнение и смущение. — Ну, а всё будет лучше, чем в фантазиях, — Дима ему подмигивает и проводит языком по члену. Если бы кто-то сейчас вдруг решил вернуться, то увидел бы что-то безмерно скандальное — и безмерно прекрасное. /// Неожиданно для них риск, который они делают, когда выбирают комедию, оправдывается: у них появляются деньги. Всё больше работы в Москве, и уже не тянет возвращаться в Воронеж на выходные. Их компания, ютившаяся в двушке, постепенно расходится по своим квартирам и проектам. Дима и Антон теперь могут себе позволить снять квартиру на двоих, и пусть она где-то на окраине Москвы, они не делят её больше ни с кем и могут оставаться тут в любой день. В последнее время они трудятся над созданием телепроекта. Шаст, впрочем, в телевизор уже попадает вместе с Макаром, Дима им очень гордится и даже иногда помогает писать какие-то шутки, но в целом они справляются и без него. — Всё, Антош, станешь настоящей звездой, — говорит ему как-то за ужином Поз. — И ты тоже. — Ну, а вдруг нет? Не у всех всё получается, — пожимает плечами Дима, — и я, кажется, единственный из нашей четвёрки, кто в телевизоре пока не светился. Может, и не буду вовсе. Антон так и замирает с вилкой, на которую наматывает спагетти. — Так, ну что это у тебя за настроение? Всё у нас получится. — Да уже второй пилот не получается, — вздыхает Поз. — А тебя расстроит, если мы не?.. Дима задумывается. — Да, наверное. Мы очень много сил вложили в это всё. И понятное дело, что наши концерты, технички, выступления, проведение мероприятий никуда не денется, но как будто хочется чего-то большего. Антон вдруг широко улыбается. Дима непонимающе изгибает бровь. — Да просто обожаю в тебе это: то тебе хочется проживать тихую жизнь, то хочется каких-то масштабов и красивой киношной истории. — А кто бы отказался от киношной истории? — хмурится Поз. — Да я уже как будто в ней. Сижу вот трясу спагетти на своего непутёвого… кто ты мне, кстати? Мужчина, объяснитесь срочно, — Антон добавляет в голос игривых скандальных ноток. Главное, он веселит Диму — сюрность ситуации его волнует меньше всего. — Не знаю, — Поз чуть наклоняет голову набок, — реально не знаю, какое слово подходит. Надо будет загуглить, чё ваще люди используют в речи. — Короче, ладно, проехали, вернёмся к моей киношной истории, так вот я сейчас делю ужин с человеком, которого обожаю иногда до какого-то болезненного чувства, обсуждаю с ним будущее, в котором возможны совместные проекты в телевизоре, — да это ж прям сценарий фильма про неожиданный успех для простого человека. И было бы совсем жутко, если бы у нас всё получилось с первого раза. Поз отчасти с этим соглашается. А вселенная хочет быть смешной и жуткой: третий пилот одобряют, и на телевидении появляется импровизационный проект. И это обещает большие деньги. Они думают о том, что надо переезжать в Москву окончательно, а не мотаться по городам, тем более там мало что ждёт: те друзья, с которыми они поддерживали связи, тоже перебираются сюда. Дима валяется на диване и рассматривает варианты. Пока что цены его пугают, но присматривать что-то уже можно. Антон возвращается со съёмок рекламы: очаровав своей улыбкой и искренним смехом почти всех в офисе, Шаст стал получать большое количество предложений по сотрудничеству. Дима гордится им, но в то же время опасается, как бы Антон не загнал себя, соглашаясь на все проекты, потому что в нём неожиданно проснулось трудолюбие — просто потому, что он начал заниматься любимым делом. — Антош, нам надо бы серьёзно поговорить с тобой, — бросает Поз, когда Шаст заканчивает рассказывать, как прошёл его день. Антон меняется в лице: пропадает улыбка, появляются морщины, он переводит взгляд с Димы на предметы мебели и обратно. — Что-то случилось? — испуганно спрашивает он. — Да просто поговорим. Но простой разговор Антона пугает, и он идёт в самое безопасное место — ложится на Диму, соприкасаясь с ним максимально, обхватывает его крепко-крепко, утыкается носом в плечо. Поз приобнимает его, успокаивающе гладя по спине. — Не хочу серьёзных разговоров, — честно говорит Шаст. — Да это не плохой разговор, — вздыхает Дима, — прости, что напряг формулировкой. Но это просто важная мысль. Антон за важную мысль кусает Диму в шею — нет-нет-нет, блять, никакой серьёзности, никаких разговоров, это всегда о плохом, — но Поз на это лишь отсмеивается. — Смотри, Антош, мы с тобой рискуем разбогатеть и переехать в Москву окончательно, — начинает он, не ведясь на шастовы просьбы. — Ты присмотрел нам квартиру? — в голосе Антона наконец-то вместо страха какая-то радость. — М-м, не совсем. Я присматриваю нам квартиры, — он ударяет окончание множественного числа. Шаст подскакивает. — Зачем нам несколько? — Ну мы с тобой ведь не всегда живём вместе. Давай признаем: мы оба пиздец как ценим своё пространство. И было бы странно, если бы у нас была возможность таким обладать, а мы бы её упустили. Антон хочет возмутиться, потому что проводить с Позовым время, делить с ним быт, вцепляться в его повседневность — это очень хорошо. Однако Поз прав: в то же время хорошо иногда рухнуть на кровать в пустой квартире, знать, что ничей голос не услышишь, никто к тебе не прикоснётся, — и это тоже очень хорошо. — Чёрт возьми, ты так прав, что это почти бесит, — цокает Шаст. Дима улыбается. То, что они с Антоном сходятся во взглядах на будущее, весьма радует. — А вообще классно, что в тебе добавилось оптимизма, — замечает Шастун. — А я, может, смотрю квартиры только на последнем этаже многоэтажек, — усмехается Поз. До оптимизма и принятия жизни им ещё очень далеко. И всё же сейчас можно подумать и о хорошем. — Идея с разными квартирами нам правда подходит. Но у меня условие, — сразу предупреждает Антон. — Мы смотрим их либо в одном доме, либо хотя бы в одном дворе. — Это вообще без проблем, — соглашается Дима, который тоже думал о чём-то таком. Жить рядом оказывается куда привлекательнее, чем жить вместе, потому что, очевидно, даже если у каждого из них будет своя квартира, абсолютно никто им не помешает задержаться в чужой на день-два-неделю, да и вообще будет бессмысленно называть это место чужим — будет у каждого по два дома. Дима рассказывает, как они обменяются запасными ключами в день новоселья и как им обязательно надо будет купить ебанутые брелоки для ключей. Антон в это время, сидя на его бёдрах, расстёгивает его джинсы. — Это чё за прикол? — усмехается Поз, но поползновения в свою сторону не пресекает. — Подумал, что кайфово что-то с тобой сделать, пока ты рассказываешь о нашем будущем, — Антон почти не смущается, смотрит Диме в глаза и даже не догадывается о том, как заводит своей игривой улыбкой. — Дерзай, — Поз эту улыбку почти копирует, чтобы и Антону стало горячо. — Карт-бланш, да? — Он самый. Шаст усмехается. Он бы ещё послушал про их будущее, честное слово, но вместо этого он тянется за поцелуем — за десятком поцелуев, сотней, тысячей — за всеми возможными поцелуями, которые только могут случиться. Весна наконец-то находит Диму и Антона среди всех тех квартир и комнат, которые они друг с другом делят. Она совсем не по календарю, неправильная и заблудившаяся. Дверь ей открывают ровно в ту секунду, когда она набирается смелости постучаться.