смерть придёт

Когда таксист принимает заказ “крематорий — жилой дом”, о чём он думает? Вряд ли ведь совсем ничего в нём не шевелится, когда он видит такой маршрут? Мрак (по паспорту Марк, по жизни — привет, я люблю носить чёрное, исковеркай моё имя) закуривает. Пара минут у него есть: серая машина недалеко, но попала, судя по карте, в пробку на светофоре. Мамы нет в живых уже три дня. С этим не свыкаются. Не так быстро. Наверное, нужно где-то три жизни ещё. У Мрака столько нет. У него вообще — больше ничего нет. Водитель паркуется осторожно, всё-таки с явным сочувствием смотрит на урну в руках пассажира, губы его дёргаются сказать что-то вроде соболезнований, но Мрак смотрит в окно и принимать слова не хочет. Наслушался за эти дни. Они едут в полной тишине, хотя он бы оценил, если бы прах катался по городу под солнечные биты современных диджеев. Было бы классно. Мама бы оценила. Мама бы обшутила это. Мама бы придумала из этого уморительную историю, которую рассказала бы трём лучшим подругам. Мама бы… Но она больше не будет. Она была очень смешной, веселилась почти всегда. Она, наверное, даже когда поняла, что умирает, смеялась в своей больничной палате, почему бы и не посмеяться, смерть приходит щекоткой под рёбра, щекочет чувствительную опухоль внутри, они смеются в унисон, потому что сердечко можно сжимать в костлявой руке, и оно издаёт забавный звук, и смешно, и смешно, а потом — тишина. Вряд ли смерть досмеивается одна. Мрак уехал из больницы за час до того, как мама умерла. Думал, что нужно остаться. Говорил, что нужно остаться. Просил, чтобы она разрешила остаться. Она говорила: домой, сыночка, правда, иди домой, ты сорвался с работы, иди отдохни. Надо было остаться. Оставаться больше не с кем. Мрак вылезает из такси, заменяет спасибо кивком и на автомате поднимается в квартиру. Через неделю приедет мамина подруга, заберёт урну, они уедут за город, и прах станет удобрением для какого-нибудь красивого дерева. Через несколько лет Мрак забудет, какое конкретно дерево связано с его матерью. Через несколько лет, впрочем, Мрак не очень планирует существовать. Три поворота ключа — можно словить свой бит. За три поворота ключа можно придумать, почему тебя так долго не было. Так долго не было в их квартире, хотя твоя находится в соседнем квартале, неужели из-за работы не найти времени встретиться с родителями, неужели есть шрамы из детства, которые до сих пор не затянулись, но теперь сильно кровоточат в горле, когда ты пытаешься заговорить? Три поворота ключа. Мыслей гораздо больше. Урна ставится в центр стола в гостиной. Мрак не знает, как правильно. Как вообще может быть правильно, когда умирает мама? Как вообще может быть правильно, что ты живёшь с этим знанием, ты знаешь, что мама умрёт раньше, и ты выносишь в себе эту трагедию, и она случается — а ты вообще к ней не готов? Как может быть правильно, что он до сих пор не заплакал? Он затравленно смотрит в проём их — теперь только её, папы нет в живых три года, — теперь уже ничьей, мамы нет в живых три дня, — спальни и знает, что оттуда никто не выйдет. Он знает, что оттуда никто не выйдет, но он не перестаёт смотреть затравленно и с надеждой, — вдруг? вдруг? Но никто не выйдет, нет никаких розыгрышей, смерть смеётся в унисон с тобой и не смеётся одна, и когда она смеётся, ты смеёшься с ней не голосом даже, не подрагивающими плечами, не слезами — ты смеёшься с ней остановкой сердца. Короткий, почти неуловимый смешок. Он делится на двоих. Смерть его принимает с благодарностью. Из тёмной спальни больше никто не выйдет. Мрак идёт на кухню, там есть вода, вода — это жизнь, воды, может, в его организме и не хватает, иначе почему он до сих пор не заплакал? На кухне сидит отец. Мамы нет в живых три дня. Папы — три года. И всё же на кухне сидит отец. Надо бы поздороваться. — Привет, я думал, что ты умер, — говорит Мрак так спокойно и даже удивляется, что в его голосе — ни праха, ни слёз. — Привет, я три года тоже так думал, — папа широко улыбается и ладонью хлопает по столу. Отец выглядит ровно так, как Мрак запомнил его в день перед той аварией. Он улыбчив и весел. Они оба были улыбчивы и веселы. Они могли бы быть супружеским комедийным дуэтом, но такие уже были в медиа, а им хотелось оригинальности. Оригинально коверкать имя ребёнка, оригинально отсмеиваться, когда у них всех были проблемы, оригинально вести себя после смерти. — Что за хуйня? — честно спрашивает Мрак. Он не был улыбчивым ребёнком. Он словно собрал всю серьёзность родителей, которой им иногда не хватало, забрал себе, вобрал в себя, изобразил на своём лице, и Мрак прицепилось сначала в шутку — конечно, в шутку, у них всё в жизни было в шутку, а теперь и после смерти в шутку, смерть любит смеяться, и ей нравилось смеяться в унисон с его отцом и с его мамой, — и это от неё была шутка про Марк-Мрак, потом подключился отец, потом и весь мир, потому что сначала это они — весь мир, а теперь мира нет в живых три года и три дня. — Что, блять, за хуйня? — честно переспрашивает Мрак, потому что на первый вопрос отец только пожимает плечами. — Ты подстроил свою смерть и решил объявиться только сейчас? — А, нет-нет, я правда умер тогда. Не справился с управлением, вылетел с моста, вы с мамой опознавали труп, всё хорошо. Давно ты материшься? — Мне тридцать четыре года, наверное, можно и не следить за моей речью… Ты мне мерещишься? — Ты скучал по мне? Мрак поджимает губы. Папы нет в живых три года. С таким не свыкаешься. По такому не скучаешь, потому что затравленно смотришь в проём спальни и ловишь себя на дурацком “а вдруг?”. И всё же он ни разу за эти дни не подумал “а вот бы папа был рядом”. Потому что папы не было и не могло быть. В какой-то момент мелькнула, впрочем, мысль, а как бы он отреагировал, но мысль быстро сменилась другой, другая — третьей, третья — пустотой. Пустота осталась в голове надолго. — Я не знаю. И если у меня галлюцинация, я завтра же запишусь к психотерапевту. Хотя должен к психиатру, но сначала к психотерапевту. Потому что, наверное, ты — это моя тоска, которую я не могу облечь в слова, это сиротское чувство, которое я не могу проанализировать, это стресс, и моё сознание с этим не справляется. Может, я вообще сейчас сплю в такси, которое едет по маршруту “крематорий — жилой дом” и не может найти адрес, потому что жилого здесь нет ничего. — Ты всегда вот так анализировал себя? — папа удивляется. Двадцать шесть лет они жили под одной крышей, а потом они регулярно встречались на семейных посиделках. Папа ему удивляется. Если Мрак будет его описывать, то он скажет: папа был весёлым. И живым. Это всё. Человек больше своего смеха, но о слезах они не говорили. Они были неполноценной семьёй, очевидно. Семьёй без тоски, без тревоги, без скандалов за закрытыми дверьми. У них было весело. Папа и мама любили смеяться, любили ли они друг друга — никто не знает, любили подшучивать над сыном, который шуток не любит. Папы нет в живых три года. Мама после его смерти не улыбалась несколько часов. И хохотала минут десять — до слёз, до плача навзрыд, — уже вечером, когда, наверное, всё поняла. Мрак всё понял сразу-сразу, но не плакал. Чтобы уметь громко плакать, наверное, надо уметь и громко смеяться. Мрак не умел. Мрак умел сидеть тихонько рядом с мамой, когда она переживала сильные эмоции. Теперь и этот талант в нём угасает. — Но я вряд ли галлюцинация, — робко отвечает папа и ведёт плечом, словно пытается сам проверить собственные границы. — Попробовать ущипнуть тебя? — Вот так ты встречаешь меня после трёх лет отсутствия? — Если честно, это меньшее из всех зол, что я хочу тебе причинить. Мрак прикусывает губу. Он говорит вещи, запрятанные глубоко-глубоко. Так нельзя. Так, наверное, правда нельзя с теми, кто вернулся из мёртвых. — Ты злишься на меня? Папы нет в живых три года. Папа сидит на его кухне и удивляется ему. Мрак закрывает глаза и считает до пяти. Открывает. Отец ждёт ответа. — Я злюсь на тебя, да. — Из-за того, что я умер? Твоя мама была права. — Ой блять, — Мрак тяжело вздыхает, наливает себе воды и наконец-то садится за стол. — Рассказывай. Папа вздыхает. Хотя он, наверное, это делает больше по привычке, чем по надобности: вряд ли призракам — или галлюцинациям — нужно дышать. С фактом смерти не свыкаешься. Даже если это твоя смерть. — Я был мёртв всё это время, и я не буду рассказывать, что там есть после смерти. — А есть что-то? — теперь удивляется Мрак. Он вообще-то ни во что не верит. Со смертью посмеются — и хватит существовать в каком бы то ни было виде. — Есть что-то. Для меня — есть. Я не знаю, будет ли для тебя. Мрак задумчиво смотрит в окно, в тёмное небо, рассечённое проводами, он их даже сейчас различает, потому что они темнее, они удавкой укладываются на городскую шею, они напоминают порезы на запястьях, когда небо кровится на закате, они зовут пройтись по себе, погладить сидящих на них ворон и вернуться домой к утру, но Мрак никогда не слушает их зов. Его много что зовёт — край крыши, предупредительная линия станций метро, звон обезболивающих в стеклянном флаконе, — он не слушает. Он слушает только себя, потому что внутри Марк (он такой по паспорту, по жизни — не высовывается), голос разума, который говорит — перетерпим, смерть не любит ускоренного смеха. Много он понимает, конечно, но хочется верить, что правда знает что-то о смерти, потому что каждый человек знает, как дышать, как запустить сердцебиение, как моргать, и знает, как умирать, и, наверное, что-то ещё знает о смерти, просто не вспоминает. Будет ли в небе — за небом, под небом, под землёй, в других землях, — место и для него? Или, может, есть такие, чей смех нравится смерти настолько, что она оставляет их подле себя и не пускает дальше? Мрак ведь и смеяться толком не умеет. Он хочет продолжить разговор. Разговор продолжается телефонным звонком. Контакт “моя беда” высвечивается чересчур ярко. Мрак сбрасывает. — Кто звонил? — Что случилось с тобой после смерти? — Игнорируешь отца? — Полностью копирую твоё поведение. Папа молчит. Папа молчит уже три года. С таким не свыкаешься. Папа продолжает: — Так вот, я был мёртвым три года, образцово мёртвым, прекрасно мёртвым, делал то, что должно делать мёртвым, а потом пришла твоя мама, и я понял, что она тоже умерла. Я не ждал её так рано. — Как она? — Мрак не знает, как вообще можно быть после смерти, но ему хочется, чтобы она хотя бы не боялась. — Улыбается. Мы с ней много шутили. Потом она дала мне пощёчину, и я оказался здесь. Мрак несколько раз моргает. Снова звонит “моя беда”. Он сбрасывает. “Моя беда” очень редко пишет, предпочитает говорить, в голосе — соль и праздник, салюты и вой, музыка и стук шаманных барабанов, в голосе Мрака — даже нет праха и слёз. Им не стоит общаться сегодня. — Было что-то между вашими шутками и пощёчиной? Как будто неполный рассказ получился. — Мы вспомнили про тебя. Мрак усмехается — криво, горько, это не улыбка, улыбаться он почти не умеет. — Нет, мы всегда помнили про тебя, — поправляется папа. — Просто мы друг друга не видели очень долго. Три года, может, и не такой большой срок, если вы оба живы. Но если кто-то вдруг умер — время идёт иначе. Ты теперь это ощутишь по полной. Мне жаль. — Вы вспомнили меня и прекратили шутить и смеяться, — возвращает Мрак своего отца к теме разговора, потому что то, что его ждёт, — это, в сущности, уже только его дело. Он один и остался. “Моя беда” звонит снова. Он сбрасывает. Ну с этим-то можно свыкнуться. — Да. Мама сказала, что ты на меня злишься. Мама сказала, что тоже почти рассердилась на меня, потому что поняла, почему ты на меня злишься. И пощёчину дала от себя, как мать. И тяжело вздохнула, как любящая жена. И ещё сказала, что мне нужно извиниться, как просто мудрая женщина. И я пришёл извиниться. — За что? — Мрак складывает руки под подбородком и внимательно смотрит на отца. Тот выглядит растерянно. Двадцать шесть лет они жили вместе, ещё пять — отдельно, но в соседних кварталах. Много чего накопилось. Мрак злится только на одно. — А я не знаю. Наверное, я поэтому здесь. Мне нужно выяснить, почему ты злишься. И попросить прощения. — И что будет дальше? — Тебе будет легче, потому что ты перестанешь злиться. И мне, потому что я буду прощён. Папы нет в живых уже три года. С таким не свыкаешься. За такое время, впрочем, уже можно и простить. Мрак вот простил. Его злость была совсем маленькой. — Ты прощён, пап, давно уже. Я не держу зла. — Твоя мама так не считает. — Она считает смешным коверкать имя своего сына. Она считает смешным рисовать череп в бумагах на отказе от лечения. Она считает смешным, что я не отличу в саду её подруги яблоню, под которой она будет похоронена, от других яблонь. Она бы посчитала, блять, смешным, что я продолжаю употреблять настоящее время. Затравленный взгляд на тёмный проём. Маме не за что извиняться, и она не приходит. — Твоя мама считает, что мне следует извиниться. А как я могу попросить прощения, если не знаю, в чём виноват? Помоги мне. — Тобой движет что-то эгоистическое, — Мрак тяжело вздыхает и закуривает. — Ты куришь? — Ну привет, пап. Он уже должен складывать два и три, честное слово. И в глазах папы — призрака, галлюцинации? — мелькает понимание. Догадка. Он скоро всё поймёт сам. — Кто скрывается за именем “моя беда”? — Я не хочу рассказывать. Я хотел рассказать, но… Но. Сколько раз звучало “давай поговорим потом”? И сколько раз не звучало, но слышалось “я много чего понимаю, но мне так страшно разбираться с твоими проблемами, что я закрою на всё глаза, пока ты сам не попросишь о помощи, уж тогда-то я не брошу, но сейчас, пожалуйста, сейчас давай притворимся, что всё хорошо и весело”? Мрак умеет слушать. Папа и мама умели передавать мысли сквозь смех. — Когда мы с тобой последний раз разговаривали? — задаёт уточняющий вопрос Мрак, и это бьёт в цель. Папа всё понимает. Тридцать один год они знали друг друга. Тридцать один год они совершенно не знали друг друга. А потом папа умер. — Что с тобой было? — спрашивает папа. — Что с тобой было, когда я делал вид, что меня не было рядом? Мрак тушит сигарету. Мрак ничего не чувствует. — А что было с вами? Вас всё веселило, и вы пытались поделиться со мной этим смехом, но я не могу доверять смеху, если не видел, из-за чего вы можете расплакаться. Неужели не было никаких проблем? — Были проблемы. И слёзы были. Мрак кивает. Ну, конечно, они были. Потому что смерть с тобой посмеётся в унисон — и всё. Потому что жизнь любит плакать навзрыд на твоём плече, царапая кожу в истерике, и будет немного обижена, если ты не расплачешься с ней и не оцарапаешь её в ответ. — Вы мне не показывали. — И ты нам не верил? Мы всегда смеялись искренне. — И как я мог нарушить ваш смех своими проблемами? Вопрос повисает в воздухе, а потом вылетает в форточку и висит уже на проводах, как и тысячи других вопросов из кухонь, где ведётся разговор о полной-неполной семье и трагедиях, с которыми свыкаешься, как с неправильно сросшимся переломом. — Что с тобой было? Кажется, только когда я умер и когда умерла она, во мне появилась смелость поговорить с сыном. В голове мрака была пустота. Потом появилась первая мысль, за ней вторая, за ней третья. Они уживались в голове все вместе. Мамы нет в живых уже три дня. Папы — три года. Мрака — тридцать четыре. Потому что он никогда себя живым в этом светлом весёлом доме не чувствовал. С таким не свыкаешься. Но такое можно чуть-чуть поломать, найти в себе что-то, чтобы начать жить. Можно и с тридцати с лишним, кто же против? Прошло два года со смерти отца, чтобы Мрак поговорил обо всём с мамой. Набрался смелости. Тогда она узнала, что он зол на папу, что тот умер до того, как Мрак набрался смелости, и не воскрес тогда, когда Мрак набрался смелости. Они много говорили. На следующий день мама смеялась не меньше, чем до разговора. Трагедии не убивают комедию. Мраку нашлось место в светлом мире. Всё встало на свои места. Мама сказала про свою болезнь. Смерть положила обе ладони на её плечи. Всё встало на свои места. Подруга, которая прошла с мамой долгий путь — от самой школы до смерти, — взяла на себя ответственность за похороны. Белый яблоневый цвет маме очень шёл. Саван — нет. И всё же мама оказалась где-то там и вернула отца, потому что она пыталась быть хорошей мамой. Всё встало на свои места. — Что с тобой было? — снова спрашивает папа. Мрак рассказывает. Про всякое — и тягу к краю крыши, и первые сигареты, и знакомство с “моей бедой” — человеком удивительного равнодушия; “моя беда” скрывается под разными наименованиями в ответах Мрака на мамин вопрос: “А кто это у тебя шебуршит на фоне?”, когда она звонит ему после того, как ему исполняется тридцать. В тридцать один Мрак хочет их познакомить. В тридцать один он теряет отца. Они никогда не встретятся. “Моя беда” — любовь всей его жизни, может быть, — никогда не приглянется папе, никогда не вызовет его ненависть, никогда не пожмёт его руку, никогда не поделится секретом. Никогда. С таким не свыкаешься. Мамы нет в живых уже три дня. Папы — три года. Жизнь Мрака зачинается чёрной пропастью над проводами, и взгляд, устремлённый вверх, не сможет найти, где граница между ночью и зовом передушить себя проводом. Мрак зов не слушает. Мрак смотрит вверх и ждёт, когда небо окрасится в рассветное “здравствуй, я вижу тебя впервые, что с тобой было все эти годы?”. — Ты хороший сын, — говорит папа и тянется растрепать Мраку волосы. Рука проходит сквозь тело и никак не ощущается. Слова задевают гораздо сильнее. — Прости меня, что этого не видел. Мрак слабо улыбается — всё-таки чуть-чуть умеет, но это лишь тень, это что-то извинительное, что-то наивное, не его совсем. — Ты был хорошим отцом. А теперь ты умер. И я зол, что ты не можешь быть хорошим отцом ещё. Наконец-то набраться нам, хорошим, смелости, чтобы делить тревоги. Наконец-то мне обратить внимание и на то, что в моей жизни много радости. Даже если она бедовая. — Прости меня, — упрямо повторяет отец. — Не ради меня, конечно, я уже умер, на меня это не повлияет, но мне хочется, чтобы ты дальше жил без злости, без понимания, что у нас что-то могло быть — и не случилось. Вот оно всё — случилось, понимаешь? Мрак не очень понимает. Но становится чуть-чуть легче. — Давно простил, — упрямо повторяет сын. — И прощаю ещё раз, если это нужно услышать. Я не зол на тебя. И на маму, конечно, тоже. Просто, наверное, зол на нас. Мы чуть-чуть все увлеклись сокрытием тревог. Я привык к этому так, что скрывал даже радости. Даже от самого себя. Я больше так не буду. И не потому, что понял что-то важное. У меня больше нет сил. Мрак встаёт и выходит сначала в гостиную, потом — на балкон. Там прохладнее, провода ближе, рассвет увидишь первее. Балкон длинный, граничит окнами с гостиной и кухней. Мамы нет в живых уже три дня. Папы — три года. С таким не свыкаешься. Живёшь с переломом. Наверное. Мрак не очень понимает, как жить дальше. Если честно, хочется третьим — к ним. Мама, папа, я — мёртвая семья. Мрак закуривает и бросает взгляд на кухню. Там нет больше никаких призрачных силуэтов. Ничего призрачного. Никаких призраков. Ничего не напоминает о том, что здесь были живые и мёртвые. Мрак (по паспорту Марк, по жизни — привет, я не хочу больше существовать) тушит сигарету. Ему нужно прожить где-то три жизни без трагедий, чтобы начать улыбаться, наверное.

моя беда позвони, я переживаю вообще-то моя беда я знаю, что ты такого от меня не ждёшь моя беда но я тебя никогда не оставлю

Три жизни в три секунды не проживаются. Но уголки губ чуть тянутся вверх. Может, Мрак научится всему заново чуть быстрее. Он звонит контакту “моя беда” и впервые за бесконечный вечер слышит, как говорит вслух. В его голосе — прах и слёзы. И, наверное, так будет звучать его первая новая жизнь.