mistakes.

Cause we've all made mistakes, If you've lost your way 

I will leave a light on

***

Когда-то он точно потерялся, но сейчас Кадзуха не может вспомнить, когда именно. Быть может, при рождении, а может, при первой выкуренной сигарете, что отдалась лишь болью в горле. Вполне возможно, что он потерялся, даже не родившись, ведь иначе он не может объяснить, как оказался здесь. Каэдэхара был абсолютно чужим в чужом мире, как бы это не звучало. Даже сейчас, стояв на обшарпанном мосту и глядя на звезды под шум проезжающих внизу машин, он заглядывался за облака, будто мог увидеть там смысл своего бесцельного существования. Засунув вечно холодные руки в карманы, Кадзуха пошарил по ним в поисках хотя бы одной, завалявшейся и явно потрепанной жизнью, жвачки, однако поиски не обвенчались успехом, зато позади послышался заливистый смех и разъяренные крики. Смирившись с горьким привкусом во рту, Кадзуха собирался было свалить куда подальше, но не успел опомниться, как его схватили за руку, увлеча за собой. —Бежим, — прошептал знакомый голос, даже не скрывая свое приподнятое настроение, и с силой потянул вперед, заставляя споткнуться, но все же сорваться на неожиданный бег, слыша жесткий голос позади. Раскрыв глаза, Каэдэхара схватил воздух ртом, пытаясь ровно дышать от неожиданной физической нагрузки. Под ногами сминались брошенные банки, запутывались взявшиеся из ниоткуда пакеты, оказывались камни, но парень впереди даже не смотрел вниз, будучи то ли полностью верен себе, то ли совершенно не беспокоясь о том, что будет, если он решит споткнуться. Кадзуха поставил бы на второе, если у него в мыслях было бы хоть что-то кроме противоречиво удушающей легкости. Поэтому Каэдэхара спотыкался, путался в шнурках развязавшихся кед, по случайности наступал в лужи, но все еще бежал вперед, пытаясь понять, почему улыбается, глядя на пролетающие вывески, на которых он даже не пытался разобрать букв, расплывчатым взглядом проезжаясь по сторонящимся от них прохожих, закрывающих глаза своим детям и осуждающе глядящих на двух парней, нагло расталкивающих людей на яркой улице, заполненной сверкающими огнями. Ноги от долгого бега уже не держали, руки дрожали от холода, а губы растягивались, чтобы сказать три родных слова: —Отпусти, наркоман конченный. Однако Скарамучча на это лишь ухмыльнулся, продолжив тянуть за собой, несмотря на чужую усталость. Парень лишь сильнее сжимал его ладонь, по неосторожности бился об углы зданий, даже не морщась при этом. И продолжал бежать, будто от этого зависела вся его жизнь, хотя за ними уже давно никто не гнался. Скрип протершихся кед раздавался эхом в темных переулках, а заливистый смех то ли пугал оставшихся на улицах, то ли просто оставался единственным в тишине надрывистых вздохов. Каэдэхара, наконец освободившись от мертвой хватки, на подкосившихся ногах упал вперед, даже не пытаясь встать обратно. Красная прядь упокоилась с рядом выброшенным мусором, а Кадзуха все еще лежал на мокром асфальте, считая вздохи. Перевернувшись на спину, опирался о близлежащую стену с содранной краской, положив руку тыльной стороной на глаза, оставляя лишь небольшую щель, чтобы завороженно глядеть в небо, чуть закрытое крышами потрескавшихся домов. Оно было непроглядно темным, луна только взошла и оставляла свой свет на спящих окнах, на лужах и на чужих глазах. Те, казалось, сливались с тьмой переулка, смотря с мелким прищуром, явной усмешкой и подколом из-за его физической подготовки. Отдавались в голове язвительными словами, цепляли за живое, заставляя нарочито тяжко вздохнуть, отвернув голову. Шаги послышались совсем рядом, предоставляя кусочку света чистые глаза и несвойственно умиротворенные черты лица. Скарамучча, пнув ногой мешающую бутылку, уместился рядом, скрещивая ноги и опираясь руками об асфальт позади. Для полного образа не хватало тлеющей сигареты, но ни у кого из них ее не было, и оба это знали, оставив несказанный вопрос раствориться в тишине одного из тысяч переулков потухшего города. — Ты знаешь, как я тебя ненавижу, да? — тихо произнес Кадзуха, смахивая упавшие пряди с лица. Скарамучча лишь знакомо оскалился, не торопясь приблизившись к его глазам. Чужие, покрашенные дешевой аметистовой тоникой, волосы спадали на лицо, немного закрывая обзор и неприятно щекоча щеки, а по привычке прищуренные глаза с крахом выдавали намерения. — Я ненавижу тебя больше, — выдохнул Скарамучча, обхватив лицо напротив ладонями и прильнув к губам беззлобно улыбающегося парня. Пожалуй, он ошибся, говоря, что единственный посторонний в этом чужом мире.