blah

      — Ну, и за что тебя?              Ли резко оборачивается, впечатываясь спиной в железную дверь, выставляя перед собой кусок заточенной арматуры, судорожно оглядываясь.              — Ты не особо похож на смертника, так почему? — в тусклую полоску вечернего света из крошечного зарешечённого оконца под потолком выходит человек. Джуён, как бы не напрягал зрение, не мог рассмотреть не то что его личность, но даже половая принадлежность с трудом угадывалась. Голос тоже был довольно непонятным — слишком высоким для мужского и слишком резким для девичьего. Джуён не может видеть его лица, но всем нутром чувствует зловещую ухмылку на лице человека. Казалось, она поблёскивала в лучах алеющего солнца и Ли она совершенно не обещала хорошего.              — Кто ты? — громко спрашивает он, всё ещё прижимаясь спиной к холодной шершавой поверхности. Едва ли тонкая больничная рубашка способствовала тому, чтобы рассечённая кожа на спине сейчас болезненно не ныла от соприкосновения с железом.              — А кого бы ты хотел увидеть? — человек крутится на пятках в совершенно нелепой позе, застывая в полотне света, и только сейчас Джуён может увидеть чёткий тёмный профиль. Растрёпанные разноцветные волосы переливаются в свете солнечными зайчиками, на которые парень невольно отвлекается, упуская момент, когда кусок железа, зажатый в его руке, оказывается приставленным к его горлу, а светло-серые глаза оказываются непростительно близко, ртутью въедаясь в его сущность. От человека пахло сыростью, ветхой одеждой и ещё чем-то, что Джуён помнил, но сейчас напрочь забыл.              Это был парень, едва ли его ровесник, гораздо ниже него. Это Ли успевает рассмотреть, когда тот со смехом отстраняется и отбрасывает вилку в сторону. Смех у него добрый, лучистый, как россыпи росы на лугу, как соль на бортах корабля. От такого смеха становится тепло и спокойно, и Джу лишь где-то на задворках сознания помнит то странное чувство, когда он только зашёл в камеру.              — Ты странный, — напрямую выдаёт он.              — А ты мёртвый, — отзывается парень, легко запрыгивая на невысокий деревянный настил и скрещивая ноги на нём. — Почти, — уточняет он и хлопает ладонью по доскам с остатками сена.              Джуёна прошибает мелкой дрожью с головы до пяток, ему же не послышалось? Он медленно подходит и садится поодаль от странного паренька, поджав под себя одну ногу и скосив на того глаза.              — Чего смотришь? Думаешь, выйдешь отсюда? Странный ты, — говорит тот, закусывая травинку. Наверное, он и съел всё сено — вон как его мало осталось…              — Мне сказали, если я проведу ночь здесь, то буду свободен, разве нет?              Тот задумчиво качает головой.              — Ты действительно будешь свободен, — меланхолично отвечает он и снова в упор смотрит на него, перешибая взглядом Джуёнову уверенность.              — Ты не выглядишь опасным, — скорее для себя, чем для него, говорит Джу.              — Ой, да ладно тебе. Какая разница? Посидим, поболтаем. Глядишь и рассвет, и пойдёшь ты по лунной дорожке, срывать цветы заката, ты же этого хотел, не так ли? — он противно хихикает, перебирая в пальцах местами порванную яркую футболку.              Ли едва ли не падает с настила.              — Откуда знаешь?              — Я всё знаю, — тянет тот. — И что жить ты не хотел, тоже знаю. Всё знаю. Ты такой глупый…              — Да чего ты все время ругаешься-то? — плаксиво вскрикивает Джу, потирая озябшие плечи. — Я и так ничего не понимаю, что ты начинаешь?              — Ну… Чего ты. Просто расслабься. Всё равно никуда не уйдёшь. Расскажи мне, как там Руни? — в ртути промелькивает неподдельный интерес.              — Руни? — Ли напрягается. — Ты же не говоришь сейчас о соседской собаке? Старая такая?              — Руни — щенок! — обиженно дует губы парень. — Вельш-корги, разве ты не помнишь?              — Странно называть щенком собаку, которой уже двенадцать лет, — бормочет Джу, но его соседу уже всё равно: он поднимается на ноги и протягивает руку к окну — на тонких пальцах в мелких шрамиках играют последние солнечные зайчики, и, подмигнув Джуёну, скрываются за толстой решёткой. Но Ли знает, самый крошечный спрятался в шраме от железного кольца и, как только солнце взойдёт, выйдет на прогулку снова.              — У меня есть мороженный сок, будешь? — спрашивает парень, гулким эхом спрыгивая на бетонный пол. Джу кивает: липкая сладость катится по пальцам, холод вгрызается болью в зубы, а вкус перечной мяты оседает где-то в лёгких. После такого мороженого хочется пить и помыть руки, но хозяин камеры лишь разводит руками, демонстративно облизывая большой палец.              — Они длинные такие, ты же ненавидишь расчёсываться, — когда липкие пальцы тянутся к тёмным прядям, Джуён вскакивает с места, отходя в середину комнаты.              — Да кто ты такой?              — А ты не помнишь?              Парень склоняет голову к плечу и хмыкает, поддёргивая порванные по краю шорты.              Ли вглядывается в тёмный силуэт и едва ли замечает, как между ними пролегает лунная дорожка, освещая кровавые подтёки на асфальте, меловые очертания и чёрные шашечки машинных шин. Оглушительно бьёт по ушам звон сирены, который медленно становится монотоннее и ритмичнее.              — Иди по своей лунной дорожке, только вот знаешь, я не дам тебе корзинку для цветов. Ты стал скучным, Ли Джуён. Проваливай и не возвращайся.                     

***

             — Не будь занудой, Джу, — тянет парень с разноцветными волосами, всовывая другу в руку деревянную палочку с зелёным столбиком замороженного сока на ней. — Я не поеду в этот лагерь для ботаников. Лучше с тобой погоняем в мяч. Или сделаем кольца из пивных крышек, хочешь?              — Тебе одной вон уже палец расквасили, хватит, — ворчит Джуён, слизывая с локтя липкую сладкую каплю. — Тебе мать путёвку выбила, езжай, не выпендривайся.              — Ой, ну тебя, — обиженно бросает Квак вместе с любимым лакомством на траву и встаёт на ноги, почёсывая покусанные комарами коленки. — Ты стал скучным, Ли Джуён.              Тот лишь пожимает плечами, когда Джисок уезжает на своём самокате.              Тогда Джуён ещё не знал, что похоронным маршем для друга станут звенящий летний зной и стрекот кузнечиков, перезвоны стрекоз и металлика в наушниках. Джуён не знал, что в погребальный зал нельзя приносить мороженный сок, поэтому, давясь сладкой жижей и слезами, впихивал его в себя на улице. Джуён не знал, что изрежет все пальцы пивными крышками. Джуён не знал, что теперь его школьный друг, с которым они прошагали двести пятьдесят четыре шага до школы и триста шестьдесят три обратно — ведь обязательно нужно идти через овраг, теперь никогда не ввалится к нему в окно посреди ночи с предложением ловить призраков в старом здании городской библиотеки.              

***

             Приходить в себя после комы тяжело. Спина ноет так, что хочется вытащить позвоночник, дышать трудно, а в глазах пляшут разноцветные стрекозы.              Джуён снова живой.              Ему нужно время, чтобы восстановиться после падения на заброшке. Сойти с ума оказалось проще, чем собирать себя по кускам.              Ему нужно время, прежде чем его привезут на коляске в поминальный зал к небольшому застеклённому окошку, он тихо откроет дверцу и положит обёртку от мороженого и горсть жестяных колец рядом с фотографией улыбающегося парня с ртутными глазами.              — Знаешь, Сок-и, Руни совсем щенок, ты был прав. Сегодня мы с ней бегали по двору, и знаешь…