Понятие лучшего
4 сентября 2023 г., 21:47
Проснуться, не услышав будильник поутру — неоднозначная примета.
Если календарь порадует нерабочей субботой, воскресеньем, каникулярным или праздничным днём, то это, конечно, к добру. Можно позволить себе ещё часик в постели, поздний завтрак, ленивое времяпровождение — в общем, побаловать себя таким приятным лодырничеством.
Если же вы увидите роковое «8:05, пятница, 21 октября» на экране блокировки и поймёте, что встать должны были, в идеале, ещё где-то полчаса назад... вам не позавидуешь. Антон сейчас себе тоже не особо завидовал.
Конечно, последний учебный день четверти сулил своеобразную атмосферу, сокращённые уроки, в ходе которых практически весь класс залипает в телефонах или перемывает косточки всей параллели на задних партах, пока несчастные учителя и их верные старосты пытаются разобраться со всей журнально-табельной волокитой, и прочие приятные мелочи. Только вот расслабился Тяночкин что-то уж чересчур рано: обещанный себе-любимому сон на двенадцать часов вступал в силу днём позже, а не с этой же ночи, как бы ни хотелось обратного.
С какого-то перепугу повороты в квартире этим ни разу не добрым утром круче, вопросы мамы, уже и позабывшей о вчерашнем скандале, — назойливее и глупее, а минуты — скоротечнее. Антон пытается сделать всё и сразу, носится по квартире как угорелый: бьётся о всю мебель на своём пути, одновременно чистит зубы и застёгивает свободной рукой пуговицы на рубашке, стараясь не капнуть пеной на выстиранную ткань, пишет Сашке, так и не появившемуся в чате, предупреждение о том, что его, безбожно опаздывающего, ждать не стоит, делая в словах из пяти букв восемь опечаток. Где-то на фоне в мыслях даже успевает всплыть резонный вывод, что многозадачность — удел исключительно Чайкиной, которая уже отправила пару сообщений, ответ на которые довольно очевиден: «ты где?». Написать в рифму хочется, но Алина и сама всё понимает, так что сэкономленные на этом две секунды парень использует, чтобы хоть немного поправить сбившийся набекрень галстук. Выходит так себе, но на фоне помятой одежды и растрёпанных волос — наименьшая из проблем. Можно сказать, важная деталь образа.
Практически пустой рюкзак спадает со скользкого хлопка на плече, когда Антон, перелетая через три ступени, открывает чат с Сашей. Встречает его парочка сжатых новых сообщений, желанных, но всё равно внезапных, что делает эту мерзкую первую половину суток чуть терпимее.
Прости, Тош, тел сел, потом сам вырубился
Хорошо хоть, что проснулся вовремя
И за этим следует ну совсем уж необычное явление — полоска голосового. По большей части их записывал Антон, и содержали в себе они те реплики, которые быстрее было бы напечатать, чем озвучить. Порой бывало что-то подлиннее — в те редкие деньки, когда не было возможности пересечься, Тяночкин устраивал двадцатиминутный пересказ всего произошедшего, а Собакин, к удивлению друга, слушал и отвечал на каждую описанную деталь.
— Да ладно, чего мне одному тащиться, — раздаются из динамика слова, смешанные с шипением. — Но с условием: ты остаёшься со мной после уроков, и я объясняю тебе эту несчастную химию.
Антону хочется застонать от негодования. Вместо этого он лишь с удвоенной силой бьёт по подъездной двери с облупившейся ещё до его рождения краской, и, не глядя, громко выпаливает:
— Оно-то ладно, только я что-то вообще выгоды для тебя не вижу.
Тяночкин из дому в буквальном смысле вылетает, и не падает в объятия земли-матушки лишь благодаря самому настоящему чуду. Хлопает ладонью он не по грязному потрескавшемуся асфальту, как сам успел подумать в полёте, а по Сашкиному плечу в потёртой зелёной куртке. Собакин едва не падает на проезжую часть, где сейчас как-то особо заактивничали водители.
— Падать под колёса машины? — он ухмыляется, наспех приобняв друга за плечи. Абсолютно нормальный Саша. Абсолютно нормальное утро — разве что все обыденные действия сегодня происходят с опозданием на полчаса. И ничего из того, что было напридумано за время вчерашней игры и сборов. — Я тоже.
— Я про то, чтобы после уроков оставаться, ты, чукча. — Антон усмехается то ли этому обращению и тону, то ли абсурдности собственных предположений, сделанных исключительно на нервах и бурной фантазии.
— Да жалко тебя: вон, затюканный какой. А я ж душа — добрее не сыскать. Надо тебя как-то вытягивать из беспросветного невежества в вопросах химии.
— Ой, да нахуй иди, умник, — в этот раз Тоша, пусть и в шутку, целенаправленно толкает Сашку к дороге и ускоряется, будто бы планируя скрыться с места преступления.
Собакин шипит что-то подозрительно созвучное с «блять» и со всей возможной резвостью присоединяется к Тяночкину, ринувшемуся в сторону школы. Скорее для виду, чем из искреннего беспокойства о репутации в глазах классного руководителя — одноразовое опоздание в компании лучшего друга ощущается не таким уж и смертельным, как пять минут назад у входной двери.
* * *
Сокращённые уроки по ощущениям проходят даже быстрее, чем долгожданные в середине учебной недели перерывы. Учителя английского и физкультуры любезно выпроваживают изрядно утомивших за первую четверть десятиклассников за порог задолго до последнего звонка, дать который, вероятнее всего, технички с вахты благополучно забудут. Школа пустеет: остаются лишь те самые должники и должницы, взамен на четвёрочку предлагающие лестные слова, красивые глазки и, в случае некоторых особо отчаявшихся, горькие слёзы по удовлетворительному среднему баллу, учителя, планирующие отметить успешное завершение четверти в каком-то далёком от директрисы классе, и два юных химика, засевших в кабинете с надписью огромными ярко-красными буквами: «10 "Г"». Антону ярко-красный не нравится. Хотя бы потому что им вдоль и поперёк исписана его тоненькая тетрадка по химии, в которой его собственных конспектов и решений меньше, чем придирок размером с эссе со стороны «этой конченой дуры». — Как будто я без Её Величества не в курсе, что у меня провалы в памяти по химии с того дня, как она у нас началась, — бурчит Тяночкин, пока Сашка мучает потрёпанный учебник программы тысяча девятьсот какого-то там года издания, не оставляя попыток перефразировать всю написанную там херню так, чтобы до абсолютно непробиваемого Антона если не дошло, то хотя бы доползло. Информация в таких объяснениях выходит контуженой, совсем уж перевранной, зато хоть капельку забавной. — Я сейчас сам и алканом, и алкеном, и алкином стану, — к концу первых двадцати минут нерадивый ученик сминает уголок листика, на котором Саша предельно чётко пытался расписать, что куда присоединять и как правильно назвать. — Ну вот, названия ты уже запомнил, — мы сдвинулись с мёртвой точки. — Собакин разводит руками до одури спокойно, и улыбается так терпеливо, что Антону становится даже как-то неловко за свою необразованность. И это становится хорошим стимулом к усердному труду: он запускает всю пятерню в русые волосы, плюётся ядом в адрес каждого трёхэтажного названия углеводорода, и всё равно пытается. Где-то с пятой попытки у него получается составить соединение по названию и наоборот, и в моменте даже можно подумать, что он не безнадёжен. А потом они пытаются разобрать все химические свойства с самого начала года хотя бы по примеру тех, что были продиктованы безжалостной химичкой, и происходит своего рода откат. — Как эта реакция называется? — его верный белобрысый учитель мало того, что не сдаётся, так ещё и продолжает сохранять самообладание. Другой бы — в том числе и каждый квалифицированный педагог их учреждения — уже обматерил бы Антона, да выгнал взашей. А Сашка держится. Удивительно хорошо для такого обычно неусидчивого человека. Как много скрытых талантов, оказывается, может быть в подобном балбесе. — Я, по-твоему, ебу? — Тяночкин уже практически разваливается на стуле: от усталости, от головной боли, от стыда и от непритворного удивления тому, как в этом лохматом котелке умещается столько знаний и слов, чтобы их донести. Страдальческим взглядом он пилит совместные записи, на которые ушла половина заляпанного чернилами и краской черновика, и пытается выудить из памяти хотя бы какие-то приблизительно необходимые слова. — Как ты поцелуи в фильмах называешь? — неуместно — а он мог иначе? — уточняет Саша, осознав, что это интеллектуальное насилие над одноклассником — дохлый номер. — Долбление в дёсна? — растеряв уверенность даже в привычных выражениях предполагает тот. — Нет, по-другому. — Обмен слюнями? — Ага, — одобрительно глубоко кивает самопровозглашённый репетитор. — Слюни убери, обмен оставь. Так запомнишь? — С тобой хер забудешь, — Антон смеётся, снова берёт в руки синюю пасту и пытается по новой. Раз уж Сашка ради него старается, он для него обязан выложиться на полную. К концу второго часа, когда за окном начинает мелко моросить, Антон уже вызубрил всё, что только можно. — И вот, ты справился. — Под это скромное заключение Собакина, парень роняет голову на парту, краем сознания понимая, что потом будет удивляться, откуда это у него на щеках и лбу чернила. — С Божьей помощью. — Ого, а я и не знал, что меня причислили к лику святых. — Да я твою икону лично готов в каждый храм поставить! — Тоша резко поднимает голову, подбородком елозя по мятым листам. — Сашка, ты же меня реально спас! У меня хоть какие-то шансы на четвёрку теперь есть, с таким-то учителем. Правильно ведь мать сказала: надо было сразу у тебя попросить, а то я упёрся и... вот сколько времени в итоге потратили. В голове проносится весь вчерашний конфликт, и былая вспышка восторга затухает так, словно её задуло самым сильным сквозняком. Взгляд Антон прячет скорее интуитивно, чем осознанно — не хочется показывать не то угасание блеска, который Саша определённо заслуживал за все старания и силу воли, не то внезапный новый блеск — тот, что принято скрывать, смахивать с глаз и делать вид, что он вызван соринкой. Отпечатавшиеся слова, запомнившиеся ему лучше любого химического термина, над которыми он корпел ночами, вновь и вновь рубят наотмашь, бессовестно напоминая о том, что он — хуже. С кем ни сравни. И ведь правда: кого рядом ни поставь, все будут умнее, сильнее, смелее, интереснее, а он... — Тош. Обращение короткое, до боли в сердце мягкое, нежное. Не просто знакомое, а родное. Таким же ощущается касание к затылку. Антон отчётливо ощущает, как рёбра бьются в крошку изнутри, но это отнюдь не неприятно. Саша знает всё на свете, а о нём — больше всего и больше всех. Знает, когда отмолчаться, знает, когда подсобить, знает, как к нему подступиться в разных ситуациях, и вообще относится к нему с таким трепетом, с каким никто не станет. — Тётя Аня хочет для тебя только лучшего, но у вас разное понятие такового. — И всегда он реагирует по-разному. Тот же смысл в разных формулировках. Порой до ужаса витиеватых, рифмованных — прямо как он любит. А порой совсем простых: пара слов и крепкие объятия. И всегда этого хватает. Медленное поглаживание по голове кажется совсем невесомым, но телу почему-то моментально от него легче. Да и душе тоже. — Тошенька, главное знай, что тебе есть, к кому обратиться. Знай, что не оставлю ни за что и никогда. С чем угодно помогу, лишь бы тебе проще стало. Знай, что чужие ожидания — ничто, особенно тогда, когда после давления уже не от кого чего-то ждать. Ты разочаруешь ещё десятки людей по самым незначительным причинам, и поэтому самое время ставить на первое место себя. За тебя никто жить не станет — разве что в своих мечтах. А ты один такой в мире, никто не повторит всех твоих решений и всех событий твоей жизни. И не надо гробить себя ради чьих-то там ожиданий. С Сашкой не только первая половина дня стала лучше. С ним всё становится лучше: опоздания, прогулы, попытки в учёбу, все двадцать четыре часа в сутках, вся жизнь окрашивается во что-то яркое, но не похожее на красную пасту поверх корявых синих записей. Не надо держать эмоций, не надо морально истязать себя, пытаясь перекрыть неугодное поведение маской правильности. — Сашенька, — Антон поднимает полные простых человеческих слёз глаза и охватывает чужую ладонь собственной, порываясь сжать покрепче. — Ты и есть моё понятие лучшего. Спасибо тебе.
