Танец несчастной куклы.

Пара движется медленно. Размеренно кружатся по залу Храма Тысячи Фонарей, под всегда одинаковые звуки флейты и гуциня. Призрачные бабочки записали это ещё пару веков назад, но Хуа Чэн наслаждается этой мелодией, словно в первый раз. Человек рядом с ним уже давно не дышит. Тело его движется механически, но та грация, не присущая прошлой кукле, все же оставляла приятный осадок в танце. Он вскидывает руки, убирая пропахшие смертью волосы назад. Кружится вокруг мужчины в красном, задевая мерзкими, словно в давно застывшей крови, грязными рукавами. Его доули, словно приклеена к голове, не спадала даже тогда, когда он делал низкий, нечеловеческий прогиб в спине. А потом, словно ничего и не было, резко выпрямлялся и продолжал кружить с человеком в красном. Зал храма пропах гнилью, как и одеяние человека в белом. Хуа Чэн не помнит, когда этот запах заполонил храм. Ему без разницы, пока он рядом с гэгэ. В памяти выжжены моменты, как он нежно целовал фарфоровые ступни, с любовью причесывал свою куклу, а потом жестко брал его на столе. Се Лянь, а точнее то, что от него осталось в кукле, всегда молчал. Это было согласие, так ведь? Его гэгэ никогда не был против! Жалко, что инициативы он не проявлял. Стоит добавить это в свою новую куклу… Хуа Чэн всегда ломал свои старые куклы. Каждый раз, когда он находил хоть один недостаток, то, что было в его гэгэ, но не было в его кукле, Хуа Чэн ломал куклу. Ещё жестче трахал несчастную фарфоровую пустышку, пока на ней не появятся сколы и трещины, раздевал её, лишал подобия волос, а после ломал. Отрывал конечности, орал, словно сумасшедший, хотя он им и был, мол, кукла недостаточно идеальна! Он желал сделать полную копию своего гэгэ. Живую, как и он сам, когда-то, нежную, словно невинный лотос, уверенную, словно впервые вознесшийся Наследный Принц… У него никогда не выходило. Куклы никогда не получались идеальными. Как бы он не старался, у них всех были недостатки. Его божество было идеально, а эти жалкие пародии лишь портили его гэгэ. Портили представление о нём, портили его образ, портили всё. Это было отвратительно. Кукла сделала прекрасный пируэт, нежно обнимая Князя Демонов. Руки двигались осторожно, пока неживые, кукольные губы тянулись к губам демона. Они целовались, пока кружили по округе, крепко обнимались. Се Лянь был, словно живой. Он проводил руками по своим плечам, предплечьям и запястьям, очерчивал свою талию и лицо, а после, осторожно прижимаясь к Хуа Чэну, перебирал его волосы. В этот раз, шарниры были более подвижными. Князю Демонов это нравилось. Стоит сделать такие и следующей кукле. Они оба наслаждались этим танцем. Двигались, как в последний раз, тратя все свои силы. Кукла безжизненно отдавалась в руки Князя Демонов, пока он управлял ей, как хотел. Кружил на одном месте, поднимал в воздух, заставляя мертвый фарфор вскидывать конечности вверх, с нежностью обнимал… Они кружились и танцевали ещё долго. Страсть танца, о которой так мечтал Хуа Чэн, по итогу оказалась покойной сухостью. Но Хуа Чэн был влюблен, и даже в бездыханном теле он видел восхитительного и соблазнительного любовника. И он был готов отдаваться своей холодной любви всю свою жизнь. Он чувствовал тепло ледяного тельца даже там, где остались лишь кости да черви, грызущие сгнившую плоть. Прозвучал тихий хруст фарфора. Кукла продолжала кружиться вокруг Князя Демонов, пока сам он, наслаждаясь моментом, прикрыл глаза. Он любил ласкать своих кукол. Любил расцеловывать их нежные тела, беречь, словно зеницу ока. Каждый раз, когда их одеяния портились, он бережно зашивал каждый лоскут бедной ткани, сладко улыбаясь. Он любил показывать куклам Призрачный Город. Нет, точнее, то, что от него осталось. Увешанные стены трупами небожителей, такие же безумные, как и он, остатки жителей города, а на десерт — его Игорный Дом. Вместо оружия в оружейной, там покоилась главная коллекция Хуа Чэна — истезанные несчастьем и горем, безжизненные тела Генерала Сюаньчжэня и Генерала Наньяна. На их телах не осталось и капли живого места. Вместе со своими куклами, Князь Демонов каждый раз мучал и эти холодные тела, вбивая в них гвозди или ломая им кости. Он позволял это делать и куклам, а после, как они оба наиграются, заниматься любовью у них же на глазах. … Осознание того, что и куклы рядом нет, пришло к Хуа Чэну только спустя пять минут. Фарфоровое тельце лежало поодаль Князя Демонов. Оно свободно раскинуло руки в сторону, пока его ханьфу зажевывал сломанный шарнир на спине. Несмотря на то, что и глаза куклы были мертвыми, они всё ещё смотрели с любовью. Его невероятной красоты руки, словно зазывая демона, были раскрыты, пока каждый пальчик нежного кукольного тела оматывали бинты. Жое, что не удивительно, тоже была мертва. Хуа Чэн разодрал артефакт, из лоскутов которых делал бинты для куколки Се Ляня. Они скрывали шарниры на шее, лодыжках и запястьях, словно пряча от чужих глаз проклятые канги. В этом было что-то такое родное, тонкий, мимолётный момент, за который Князь Демонов был готов отдать всю свою долгую жизнь. Кукла рассыпалась. Медленно олицетворяла его собственный пепел, показывая Хуа Чэну остаток настоящего Се Ляня. Покрытое остатками плоти ребро торчало из, когда-то белоснежного ханьфу, насквозь вонзившись в бархатный фарфор. Даже в таком состоянии, он всё ещё был красив. Невероятен. Невинен и нежен, словно лотос. Любимый лотос. Его мертвый и любимый лотос. Се Лянь погиб ещё пару столетий назад, и до сих пор Хуа Чэн своей любовью одержим. Он остался один, навеки один. Лишь он и его куклы, что никогда не станут настоящим Се Лянем. Они станут лишь продолжением прогнившей плоти или костей, что так бережно были вставлены в любимое фарфоровое тело. Может, продолжением его волос, манекенами для бережно хранимых одежд мертвого Божества. Его настоящего Се Ляня, любимого супруга, соблазнительного любовника и самого, по его мнению, прекрасного создания в этом мире, больше никогда не будет. Круговорот Сансары больше не допустит их к жизни. На веки вечные, Хуа Чэн всю вечность бытия Земли будет один. Лишь он и его несчастные куклы в бесконечном танце. Он кончится лишь тогда, когда кукла его сломается и он не создаст новую, ещё более совершенную. Мертвую, гнилую, но совершенную.