Мертвый взгляд

В философии Эшли Янг святых не было. Были ублюдки, мрази, моральные уроды, которые делились на разные подтипы. Но хороших - никогда. Были волки в овечьих шкурах, милые, добрые, все такие светлые и праведные, глядишь вот-вот из спины крылья полезут и над головой взлетит нимб. В таких всегда оказывалось больше всего грязи, мерзости, в их уголках души таилась самая непроглядная тьма. Их Эшли ненавидела больше всего. Тех, кто лицемерил, натягивал фальшивые улыбки, и делал вид, что безгрешен. Безгрешных не было, были те, кто свои грехи мастерски скрывал. Так Эшли всегда считала. Были и те, кто знал\понимал\мирился со своей грешной сущностью. Такие не носили масок, не скрывали свою грязь. Они не вызывали тошноту и боль в глаз от метафорического нимба над головой. Они знали себя, знали, что ими двигало на самом деле, знали свои низкие, по-человечески греховные желания, не скрывали это не от себя, не от других. Они не приписывали себе благородство, сверкающих лат, место за круглым столом короля Артура. Они смотрели на себя ясно, без иллюзий, и не тешили ими окружающих. Обычно, такие несли за душой самое тяжелое. Самое мерзкое, темное, отвратительное. Человеческое. Эшли таких понимала. Эшли таких ненавидела. Эшли сама была такой. Были и те, кто пытался натянуть на себя несоразмерно большую, чесчур тяжелую для тонких плеч шкуру волка. Такие хотели казаться сильнее, свирепее, могущественее. Спрятать свое истинно овчиное, трусливое и жалкое нутро. Они делали это из страха перед истинными волками, в попытке защитить себя, или наступить на горло такой же овце. Но волки таких чуяли сразу. Потому что есть быть, а есть казаться. Есть действительно мертвый груз отвратительных поступков, действий, мыслей, от которого не избавиться, а есть жалкая маска подобия. И всегда чувствуеться, что есть что. В любом случае, Эшли всегда понимала, кто перед ней. Фальшивый херувим, дрожащий от тяжести нацепленной маски актер, или такой же открытый ублюдок, как она. Последних Эшли вычисляла на раз, потому что знала, на что смотреть, и что искать. Янг годами видела мертвый взгляд у той девочки в отражении. Пустой, мертвый. Взгляд убийцы, взгляд убитого, того кто не чувствовал рамок закона, морали, общепринятых норм. Взгляд того, кто признавал свою тьму, свою грязь, мирился с ней, и показывал другим. Того, кто знал, что обман и самообман бесполезен, когда внутри ты болен, ты убит, ты убийца, ты свидетель, ты судья и ты палач. Она знала, что такие делают. Они не скрываються не за бравадами, не за благими намереньями, не за страданиями, не за болью. Они открыто показывают, что им нужно на самом деле, чего они хотят, и что они сделают ради своей цели. Такие не остановяться не перед рамками общества, морали, не перед чужими жизнями и судьбами, не перед жалкими остатками своих принципов и убеждений. Они будут идти, равнодушно вычищая из-под ногтей чужую кровь, чтобы не мешалась. На остальные руки, по локоть в крови, они не обратят внимания. Эшли знала, что думают такие же открыто гниющие, не скрывающие свого морального разложения. Она знала, что они думают о других, о ней, о действиях, поступках, вещах, о волках в овечьих шкурах и об овцах в волчьих. Поэтому Эндрю Миньярда она увидела сразу. Все лисы имели скилеты в шкафу, но стыдливо прикрывали створки шкафа, подпирали их, чтобы скилеты из-за своего обилия не выпадали остальним под ноги чужими тайнами и секретами. Но Эндрю был другим. Он имел такой же мертво-безразличный взгляд. Убийцы и убитого. Эшли с практически абсолютной уверенностью могла сказать, что он способен на убийство. И более того - он убивал. Потому что он ублюдок. Ему плевать на остальных, он их презирает, он их ненавидит, и он этого не скрывает. Он показывает, что за свое прирежет, за свое ударит, за свое убьет. На остальное ему все равно. Не играет в овцу, доброго самаритянина, бога. Ты просто либо играешь по его правилам, либо выбываешь из игры. Она встречает его мертвый взгляд без страха, дрожи, испуга, интереса или любопытства. Она просто отвечает своим. Таким же взглядом давно внутри мертвого человека. Эшли знала, что у нее в груди давно ползают опарыши, поедая останки гниющей плоти. Со стороны она, возможно, выглядит даже живой, но она знает, что у нее внутри. Внутри у нее черви и сколопендры ползают там, где были гортань и кишечник, меджду решетками ребер, и едят куски плоти. Куски жизни, куски норм и моралей, закона, рамок, правил, которые делали ее живой. Которые когда-то делали ее мысли, ее чувства живыми. Но она себя узнала. Она себя приняла. Она открыла в глаза и увидела в отражении монстра со взглядом убийцы. Янг не была интересна учеба, экси - все то, что отвечало за интерес и желания было сьедено метафорическими червями внутри. Лисы были еще одной ступенькой\пунктом\целью, которую предстояло пройти. Пройти и забыть, как многие проходные пункты до этого. Но она заинтересовывает Эндрю. Не то, чтобы это удивляет ее в начале. Она сама редко встречала людей, взгляд которых цеплял могильным холодом, и на дне зрачка которых черти, бесы, дьяволы плясали танец, празднуя, что очередной у них уже одной ногой. Но интерес Эндрю затягиваеться. Ее личное дело? Она не скрывает\стыдиться\боиться своего, нет, не прошлого. Ее настоящего, ее жизни. Эшли откровенно смешат те, кто не оглядываеться на горы трупов, чужих жизней и судеб, лицемерно заявляя, что это в прошлом. Как бы разделяя убийцу, ублюдка и добропорядочного гражданина, совсем забывая, что речь идет об одном человеке. Возможно, поэтому она призирает Рене. У нее сведена татуировка ее банды, ножи отданы Эндрю, на шее крестик, а в руках библия. Типичный волк в овечьей шкуре. Эшли не верит ей ни на грамм. Потому что знает, как устроены банды в богом забытых городках, их правила, и их иерархия. После такого нельзя встать на колени перед богом, сложить ладони и просить отпустить грехи. Эшли знает, чем занимаються такие банды, знает, что в них приходится делать низшим в иерархии, и тем, кто смотрят на них снизу вверх. Она знает, что девушкам, в отличии от парней, при посвещении дают выбор. Избиение старшими офицерами, или изнасилование ими. Эшли знает, что выбирают все, Эшли знает, что выбрала Рене. Потому что сама выбрала тоже самое при своем посвящении. Эшли не скрывает, Эшли не стыдиться банды в своем прошлом. Ее татуировка до сих пор на лодыжке, она не старается ее скрывать. Эшли спокойно принимает то, что Эндрю знает об этом. Эшли осознает, что Эндрю ее подначивает, кидает удочку без приманки, но с ярким твистером. Эшли на него не ведется, не на яркий вызывающий цвет, не на открытую провокацию. Ее саму давно не забавляют подобного рода игры. Эндрю становится чуть более интересен из-за ножей, а еще своей "семьи", но не более. Не на столько сильно, чтобы отвечать на глупую провокацию, и надеться на крючок. Эндрю упоминает колонию. Специально, громко, при всех. Он хочет ее реакции, хочет увидеть, что она будет делать. Внутри Эшли смеются опарыши, и прочие твари, пожирающие ее внутренности. Сама она даже не улыбается. Ее мертвый взгляд не меняется, реакции нет. Она упоминала колонию при лисах, она ее не скрывала. Она ею не гордилась, она не прятала ее в обувную коробку вместе с ножами, и не ставила на дальнюю полку, как это делала Рене. Эшли все равно. Эшли и сама видит свою грязь, мерзость, тьму внутри нее, и тьма смотрит в ответ. Она не скрывает, даже не пытается, она выставляет свое гниющее тело напоказ, и ее не волнует, какой вывод сделает каждый из лис. Смотря на себя в зеркало, она видела монстра, она показывала его остальным. Эшли думала, что в глазах Эндрю она пытается натянуть на себя шкуру из серого меха, и он хотел содрать ее публично, обнажив беззащитную белую шерсть. Или наоборот. Но проблема в том, что Эшли не хвастается, не кичиться, не скрывает прошлое в банде, отсидку в колонии. Она не пытается обмануть выдав себя лучше чем она есть. Будто если труп одеть в вечернее платье, он станет хоть на грамм красивее. Будто если на волка натянуть овечью шкуру у него вырастут копыта. Она не пытается приукрасить, сделать раны показательно-кровоточащими. Будто если мертвому нанести гримм он действительно станет чуть живее. Будто, будь она овцой, то смогла бы вместе со шкурой отрастить истинно-волчьи клыки и сильные, когтистые лапы. Поэтому Янг не делает ничего. Не пытается удовлетворить интерес Эндрю, не пытается его спугнуть, или другим способом отделаться от его навязчивого внимания. Колумбия? Она становиться неожиданностью. Не такой неприятной, как могла бы, если бы Эшли с тринадцати лет не упарывалась всем, что предлагали ребята из банды. Под многочисленными татуировками у нее шрамы от ножевых, от пуль, от заточек, но больше всего там - следов от уколов. Больше всего на ее мертвом, изгрызанном опарышами теле следов того, как она пыталась забыться, отключиться от той грязной и серой реальности, которая ее окружала. Эшли святой не была, Эшли признавала свои пороки, Эшли сказала об этом Эндрю прямо, опрокидывая приторно-сладкий шот с крекерной пылью. Наверное, он рассчитывал на что-то новое, неожиданное, скрытое под татуировками и давно мертвым взглядом. Только у Эшли такого не было. Не было сокрытого, стыдливо спрятонного в обувной коробке на верхней полке шкафа. У нее не было лживо-безгрешного, накинутого чужой шкурой на плечи. Было только истинное, настоящее, греховно-человеческое, не сокрытое не от кого, и от нее самой - в первую очередь Поэтому Эшли опрокидывает шот, который ей кажется слишком сладким, а Эндрю - сывороткой правды, которая должна заставить рассказать все. Их двое, и заблуждаться может только один. Конечно, это оказывается Эндрю. Потому что Эшли выходит на танцпол даже не шатаясь, и зовет его за собой. Эндрю рассчитывает, что она с разбегу упадет в волчью яму, Эшли легко перепрыгивает кроличью норку. Поэтому Эндрю идет за ней. Он хочет ответов на свои вопросы, удовлетворить свой интерес, поймать ее и крепко схватить за горло. Эшли хочет танцевать, и еще немного - утереть нос Эндрю. Они не танцуют. Танцует Эшли, плавно покачивая бедрами, и подняв руки вверх, под какую-то динамичную, но ничем не выделяющуюся среди прочих песню. Эндрю держит нож у нее под ребрами, и лезвие норовит проехаться по паеткам ее платья каждый раз, когда Эшли наклоняеться вправо. Ее это не волнует ничуть. Потому что она знает, что когда острие ножа разрежет ткань платья и столкнеться с кожей, то больно не будет. Не будет страшно. Не будет крови. Потому что нож заденет пустую оболочку, и из раны полезут метафорические жуки и сколопендры, давно обьедающие пустые кости. Эти жуки и сколопендры ничего нового Эндрю не дадут и не скажут. Но это знает, понимает, осознает Эшли. И только Эшли. А Эндрю пока интересно. Эндрю вряд ли обрадуется или разочаруется тому, что узнает, но Эшли не пытается скрывать и заботиться о чужих ожиданиях и чувствах. Эндрю приставляет нож еще ближе, и спрашивает: -Что ты скрываешь? Чем нужно было упарываться, что тебя сейчас не берет? Эшли смеется. Отрывисто, саркастично, искренне настолько, насколько может ее мертвые душа и тело. -Ничего.-Легко отвечает она.-Ничего, что нужно знать тебе. А что нужно, ты и так знаешь. -Не смей играть со мной, Янг.-Говорит Эндрю, и двигает нож ближе. Ткань разрезаеться с тихим треском. А потом Эшли делает небольшой шаг. Не от, а к Эндрю. Лезвие хорошо заточено, входит как в масло. Не больше, чем на пол сантиметра, но до ощутимого жжения под ребрами. Там вспарываеться плоть, и толчками вытекают капли теплой крови. Но Эшли знает, что это не настоящее. По-настоящему там гниль, оттуда лезут сколопендры и черви. Кровь и плоть - иллюзия, потому что все внутри нее давно мертво. Эшли чувствует, как ненастоящая кровь пропитывает ткань, и качает головой. -В игры играешь только ты, и пытаешься втянуть в них меня. Ты же знаешь все - про банду, про колонию. Больше тебе не нужно, нет необходимости. Но ты все равно подсыпал мне пыль, но мы все равно стоим здесь, и ты все равно тыкаешь в меня своей зубочисткой. То, что происходит сейчас - нужно только тебе. Эндрю скалится в ответ. Эшли кажется, что сейчас он вгонит лезвие по рукоять. Чтобы увидеть живое, настоящее. Которого нет. Чтобы увидеть как вместо крови из раны польеться гниль. Но Эндрю убирает нож. В отблеске клубных софитов, и ярких огней танцпола плохо видно лезвие, но Эшли уверена - там не красная кровь. Там черная\серая\бурая гниль. Эндрю предлагает пойти с ним к бару, и еще заказать выпить. За этот вечер больше не случаеться ничего, что Эшли может рассмотреть как ловушку\вызов\провокацию. Утром она просыпается на диване в незнакомом ей доме. Она давно не напивалась так сильно, но ее тошнит. Янг проводит не менее получаса склонившись над унитазом, и кажется, видит мельком сколопендр и комья земли. После этого повышенный интерес Эндрю к ней будто пропадает. Он не устраивает провокации, не закидывает приманку, не ищет слабое место, которое может показать настоящее. Эшли это устраивает, хоть она и понимает, что он вряд ли остановился надолго. Эндрю хотел больше фактов, подробностей, больше узнать, больше понять. Скорее всего, это не конец. Возможно, он планирует что-то, что-то достаточно сильное, мощьное, разрушительное, что сломает. Сломает те остатки скелета, на которых держится ее мертвое тело, и жалкие остатки того, что другие называют душой. К такому Эшли была готова. К тому, что Эндрю выберет совершенно другую тактику действий - нет. Потому что Эндрю зовет ее на крышу, и предлагает сыграть в правду. Предлагает информацию о ней, взамен на информацию о нем. Глупо, банально, но Эшли скучно. Эшли скучно, и именно поэтому она садиться рядом, и спрашивает что его интересует. Это не должно стать чем-то серьезным, важным. У нее будет страховка - ответы Эндрю. У нее будут его ответы на то, что интересует ее. Это будет честный обмен, поэтому, даже если это ловушка, пока неизвесная и непонятная Эшли, в том случае, если она захлопнется, Янг будет иметь план отхода. Даже если ловушка захлопнется - ей скрывать нечего. Гниль внутри и ленты червей тому подтверждение. На ее плечах не держится хрупко чужая шкура, это не будет чем-то уничтожительным для нее. Это не должно зайти далеко, потому что Эшли знает меру. Знает, что бесплатный сыр только в мышеловке, знает запах паленого и считает себя достаточно умной, чтобы не вестись на первое, и избегать второго. Поэтому пару раз в неделю они сидят на крыше. Курят, разговаривают. Дают ответы на вопросы. Эшли тщательно взвешивает каждое свое слово, рассчитывает его, чтобы ненароком не сказать Эндрю больше чем надо. Тоже самое она делает со словами Эндрю. Разбирает, взвешивает, ищет двойные смыслы, намеки, не высказанные слова. Ей не настолько интересно. Не интересно, но со временем она начинает задавать другие вопросы. Не те, которые бы уравновешивали то, что знает о ней Эндрю, и давали гарантию безопасности, а другие. Те, ответы на которые, ее действительно интересовали. Эшли сидит на краю крыши, и смотрит на университетский городок внизу. Она достает пачку, и слышит, как смеються жуки со сколопендрами внутри, когда видят надпись "курение может стать причиной медленной и болезненой смерти" на пачке. Потому что в ней уже умерло все. Она сама стала причиной своей медленной и болезненой смерти, и никакие сигареты уже хуже бы не сделали. Что мертвому - смерть? Эшли прикуривает себе черной матовой зажигалкой, и спрашивает: -Как ты убил?-В том, что Эндрю это делал, у нее сомнений нет. Абсолютно никаких. Она уже знала, на что он способен, она видела то мертвое в его глазах. Потому что, для того, чтобы убить другого, для начала нужно убить человека в себе. У Эндрю с этим явно проблем не было, у него внутри было все такое же мертвое, как и у Эшли, он точно не оценивал высоко чужую жизнь. Эндрю хмыкает и делает затяжку. Он выдыхает ментоловый дым сигареты и отвечает: -Моя мать плохо обращалась с Аароном. Я ее предупреждал. Она меня не услышала. Пришлось повозиться, но в конце концов она стала одной из тысяч жертв автомобильных аварий. -Ты был в машине?-Уточняет Эшли. -Я был в машине.-Подтверждает Эндрю. Он чересчур сильно тянется за границу крыши, чтобы стряхнуть пепел, и кажется, что вот-вот упадет. Это еще подтверждает Эшли, что он внутри давно мертв, и что смерть физическая ничего не изменит. Эшли почему-то чувствует, как внутри давно умершей груди что-то шевелиться при этой мысли.-А как убила ты?-Спрашивает Эндрю. Эшли стряхивает пепел резче, чем следовало бы, и сигарета потухает. Эндрю даже не спрашивает, убивала ли она вообще. Насквозь видит паразитов, лакомищихся мертвой плотью, и ответ на это уже знает. -Это было еще до банды,-неспешно поясняет она.-Гетто, поздний вечер, то время и то место, где тринадцатилетке не стоило шляться одной. Банальный темный переулок, он вышел с ножом, может торчок или бродяга. С виду парень молодой, но потрепаный жизнью. В руках нож.-Эшли замолкает на несколько секунд.-У нас завязалась драка, я даже смогла повалить его на землю, он выпустил нож из рук. Нож упал где-то в полуметре от нас. Он был явно сильнее меня, но я была меньше и изворотлевее. Я схватила нож первой.-Эшли заканчивает, не давая больше пояснений. Эндрю понимает и так. Чего хотел тот парень, чего хотела Эшли. Что это ситуация тони или топи, и детсво в гетто не сделало из Эшли человека, готового утонуть. Нет, только не так. Она готова барахтаться как угодно, если есть возможность спасти себя. Он понимает, что было бы, если бы тот парень схватил нож первее. Что это не была ситуация, где долго можно рассуждать о правильности поступка, альтернативах, ценности человеческой жизни. Это была ситуация убей или умри, и Эшли сделала выбор не раздумывая. Она взяла в руки нож и не сомневалась не секунды, потому что выбрала себя. Времени для раздумий не было, она и не думала. Желание жить оказалось сильнее. Человек в Эшли умер не за те секунды, нет. Человек в Эшли умер с осознанием своего поступка. Это было тем, что сразу не понимаешь, только спустя время твое сознание ясно обрабатывает эту мысль, осознает ее в полной мере. Именно с того момента в груди Эшли появилась гниль вместо плоти и крови, именно с того момента появились жуки и черви. -То есть, ты убил вашу мать ради Аарона?-Спрашивает Эшли.-Рискуя тем, что можешь умереть сам? Если кто-то еще из ебучих старшекурсников назовет тебя монстром, я вскрою ему глотку. В философии Эшли нет святых. Но у Эндрю нет лживой овечьей шкуры, пока остальные лисы отчаянно кутаються в них, показывая на такого же волка пальцами. В философии Эшли Эндрю заслуживает больше, чем плевка в лицо и лицемерного "монстр". -Я тебя ненавижу. Мне не нужна твоя гребаная защита, Янг. Еще одно слово и я скину тебя с этой гребаной крыши.-Отвечает Эндрю и кидает бычок с крыши, чересчур сильно вытягиваясь вперед. Эшли смотрит за этим. Эшли усмехаеться, встает со своего места, отходит чуть дальше, и становится спиной к краю крыши. Она поворачивается к Эндрю и говорит: -Давай. И я утяну тебя за собой, Миньярд. Эндрю встает с края и идет к ней. Спустя пару неспешных шагов он оказывается напротив Эшли. Он выдыхает дым ей в лицо, Эшли даже не морщиться. Он смотрит своим мертвыми глазами в ее, точно такие же. Глаза давно гниющего изнутри, глаза убийцы. Того, кто не верит в святых, в благие намерения, и то, что все что угодно можно отмолить и простить. Эндрю спрашивает: -Да или нет? Эшли говорит: -Да.-Не размениваясь на мысли и размышления, она соглашается. Ей интересно, ей не страшно, чтобы Эндрю сейчас не сделал. Внутри нее все давно умерло и сгнило, ее плотью питаються черви. Ее он уже не сломает, не увидит ничего нового внутри. Эндрю делает шаг, становясь вместе с ней на край, кладет руку на шею и целует. У Эшли в животе не может быть бабочек, у нее там сколопендры и сырая земля. Но что-то в ней, что-то похожее на давно умершее, сгнившее сердце вздрагивает, и она отвечает на поцелуй. Они оба мертвы, не скрывают этого от себя, от других, друг от друга. Все чувства и эмоции у обоих давно выжжены, на их месте ничего, только метафорическая гниль. Но все же они целуются, стоя на краю крыши. Через несколько секунд Эндрю отстраняется. Он смотрит в мертвые глаза Эшли. То, что между ними сейчас произошло, не поцелуй истинной любви из сказки, который воскресит и заставит вновь биться сердце. Нет, это не их вариант. С воскрешением в обоих случаях опоздали, то, что уже гниет вернуться к жизни не может. Поэтому Эндрю отстраняется. Недалеко, продолжая стоять в сантиметрах от Эшли и края. Его глаза пустые, холодные, мертвые. Эндрю сильным ударом толкает ее в грудь, с края крыши. Эшли хватает его за лацканы пальто и тянет Эндрю за собой. Физически или метафорически? Для уже мертвых - не важно.