Произведение искусства

— Нужны деньги на реставрацию. Москва наклоняется ближе, опираясь на локоть, расплывается в легкой улыбке и с хитрым прищуром разглядывает Санкт-Петербург. Аккуратно уложенные волнистые волосы, стильный черный костюм, серые глаза, смотрящие так строго и уверенно: Питер был прекрасен и безупречно красив, как и всегда. Про него можно было говорить бесконечно много красноречивых фраз, описывать его тысячами метких эпитетов, но в голове Миши, когда он смотрел на Сашу, появлялось лишь одно слово: искусство. Александр был воплощением настоящего искусства, и мало кто осмелился бы с этим поспорить. Он был прекрасен, сидя здесь, в этом зале для собраний, сложа руки на груди и строго глядя на столицу. Он был прекрасен, находясь в театре или галерее, одетый в классическую строгую одежду, сосредоточенный на культурных произведениях. Он был прекрасен дома, в комфортной одежде, такой расслабленный и спокойный, был прекрасен, когда занимался готовкой, когда отдыхал, когда работал, когда был расстроен, когда был весел, когда был удивлен или сердит… В глазах Москвы он был прекрасен всегда. И не было на свете ничего желаннее Питера. Образованный, интеллигентный, красивый, Александр сидел перед ним, не отводя от Москвы взгляда. Он затмевал своей красотой всех остальных, и Миша чуть не забыл, зачем они здесь собрались: так бы и смотрел на Сашеньку целую вечность. — Очень сильно нужны? — переспрашивает Москва дразняще, игриво, словно пытаясь вывести Питер на эмоции, увидеть возмущение в его красивых глазах. Ему нравилось быть причиной возникновения чувств Саши, и не важно, было ли это недовольство, когда Москва в очередной раз пренебрежительно отзывался о культуре и искусстве, негативно высказывался о друзьях Питера, или нежность, когда Миша держал его в своих объятиях, целовал каждый сантиметр его очаровательного лица, прижимал ближе, даря свои тепло и заботу. Любая эмоция Александра вызывала в душе Миши настоящий восторг. Москва умел читать все чувства Питера, выучил все проявления эмоций наизусть: как он сводит брови, когда рассержен и возмущен, как приподнимает их и шире открывает глаза, когда сильно удивлен, как он умеет мягко улыбаться, как от смущения на его лице может проступать легкий румянец. Но больше всего Москва любил читать безграничную любовь в его глазах, когда Саша смотрел на Мишу. — Могу показать, насколько, — хладнокровно отвечает Питер, не меняясь в лице, и Москва слышит очевидный намек в его словах. Приглашает, даже не пытается скрывать свои намерения. Другим городам ни за что не понять их странные фразы, но это и не нужно: главное, что Миша все прекрасно понимает, и ему не нужно повторять дважды. — Тогда напомни мне об этом ближе к выходным, — улыбка Москвы становится чуть шире, и он точно так же вкладывает в свои слова намек, понятный только лишь одному Питеру. В них скрыто обещание, что они вновь встретятся к концу недели, что Миша, как и обычно, будет демонстрировать Саше всю свою любовь. Будет прикасаться к его нежной коже пальцами, губами, языком, дарить ему незабываемые ощущения, доводить до дрожи в руках, ногах, во всём теле, срывать с его губ стоны и рваные выдохи, слушать, как сбивается его дыхание, и слышать, как вместе с ним сбилось и свое собственное. А после они будут лежать на кровати в объятиях друг друга, восстанавливая свои силы, чтобы на следующий день пойти заниматься всем тем, чего хочет Саша: сходить в театр, галерею или посетить новое кафе, где продаются вкусный кофе и сладкие булочки. Они оба больше не произносят ни слова, смотрят друг другу прямо в глаза, и все невольно замолкают вместе с ними, неловко глядя на этих двоих. Но Москве сейчас абсолютно все равно. Хочется прервать собрание и уйти отсюда вместе с Сашей куда-нибудь подальше от чужих глаз, не показывать такую красоту больше никому. Хочется проводить с ним каждую свободную секунду своего времени, отдавать всего себя только ему. Ведь очень сложно устоять перед любимым произведением искусства.