Синие звёзды

      Жизнь человека подобна падающей звезде. Она зарождается крошечной искрой в огромном космосе, а затем разгорается всё сильнее и сильнее, чтобы однажды вспыхнуть особенно ярко и сгореть, оставив после себя лишь мерцающий свет в чернильной пустоте.       Летящие звёзды отделяют от Земли миллионы световых лет. И, когда человек смотрит на них, он видит не процесс смерти, но уже давно мёртвую звезду.       Сириус тоже давно был мёртв, но люди вокруг всё ещё цеплялись за его свет, притворяясь, что он живой.       Он был мёртв с первого лепестка, слетевшего с его губ. Он был мёртв с первого взгляда на человека, в которого спустя годы ему суждено было влюбиться. Там, в поезде, при первой встрече, он подписал себе смертный приговор.       Но он ни о чём не жалел. Даже сейчас, когда всё, что он мог, это лежать в своей постели и смотреть в уголок неба в окне на мёртвые звёзды.       Говорили, нечто необыкновенное может случаться лишь с такими же необыкновенными людьми. Что ж, если это правда, то Сириус, несомненно, был самым исключительным из всех. Даже в мире, где магия — обычное дело, было нечто неизведанное, чья природа не была разгадана до конца, нечто сродни чуду и проклятью одновременно.       Одни звали это болезнью цветов, другие — недугом безответной любви или разбитого сердца, но целители называли это ханахаки. Самое невероятное и очень редкое заболевание, встречающееся лишь в мире волшебников. Для того чтобы его подхватить, нужны лишь три фактора — истинная любовь, разбитое сердце и особый ген. И, если первое встречалось, пусть и не повсеместно, но довольно часто, второе — постоянно, то как раз третий элемент и превращал болезнь в редчайшую и самую загадочную головоломку.       Всё происходило просто — человек влюблялся, но его чувства оставались без ответа, и его любовь была так велика и прекрасна, что она не могла оставаться внутри него. И тогда она начинала прорастать внутри его лёгких. Буквально. Она запускала корни в каждую клетку, распускала листья, протягивала стебли. Один за другим. Словно в чудесном саду. А после там, на этих стеблях, появлялись крошечные зачатки цветов. Внутри груди. В этот момент они больше не могли оставаться, скрытыми в темноте, они пробирались вверх, щекоча горло, и человек начинал кашлять лепестками. Сначала один, первый, маленький и незабываемый. Тот, что навсегда делил жизнь на до и после. Затем их становилось всё больше и больше, пока полноценные цветы не созревали в груди и не начинали появляться бутонами изо рта. Прекрасными и ужасными одновременно. Сперва они оставались закрытыми, но постепенно лепестки бутонов начинали раскрываться один за другим. С каждым приступом их становилось всё больше. И в день, когда изо рта человека с кашлем и кровью выпадал полностью раскрывшийся цветок, мучениям наставал конец, и больной умирал от своей безответной любви.       В бутоне Сириуса остался лишь один нераскрывшийся лепесток, и он знал, что ему уже не спастись. На самом деле он знал это всегда. Но ему не было жаль, потому что эта любовь — лучшее, что случалось с ним в жизни, даже если она его убивала. Если выбирать между жизнью, в которой он никогда не испытал бы эти чувства, и той, где его сердце тосковало от любви, он бы всегда выбрал второе несмотря ни на что.       Тихо он перевёл взгляд с вечернего звёздного неба вниз, и крошечная слабая улыбка тронула его разбитые губы. Даже улыбаться теперь было больно — цветы исцарапали его губы и горло, но он не мог сдержать сочащуюся нежность каждый раз, когда видел лицо Джеймса.       Сохатый больше не покидал его, и оба они понимали почему. Любой вздох, любой миг мог стать последним. Сириус так сильно хотел ещё немного задержаться с ним, но не ему выбирать, и кто он такой, чтобы спорить с судьбой? Он и так получил больше, чем рассчитывал — самых лучших на свете друзей, дом здесь, в Хогвартсе, семью, которая стала ему ближе родной. Здесь он узнал тайну, неизвестную его родителям, он узнал, что такое любовь. Здесь он был счастлив, и умереть здесь — не самый плохой конец.       По крайней мере, именно так Сириус пытался утешить себя. Его страх и тоска давно ушли, сменившись покоем. Но ему всё равно было немного грустно от того, как много он не успел совершить из того, о чём мечтал. И сильнее всего его печалил тот факт, что его смерть причинит невообразимую боль его друзьям. Он никогда не хотел их ранить, только не их. Он бы умер за любого из мародёров, ради них и их счастья, их жизней.       Он снова взглянул на Джеймса, и внезапно ему захотелось протянуть руку и прикоснуться к его лицу, это было бы так просто — легче, чем дышать, но он остался неподвижен. Сохатый задремал, измученный тревожным ожиданием. Он казался похудевшим и осунувшимся, а тени под глазами напоминали высохшие озёра. Сириусу хотелось бы стереть их рукавом, вернуть этой коже былую свежесть и загар летнего солнца и беззаботного детства, но это было не в его власти. Больше нет. Он смел лишь надеяться, что Лили, Римус и Питер смогут утешить Джеймса, когда всё закончится.       Взгляд его тихо скользнул от лица друга к его шее, плечам и вниз, туда, где под рубашкой билось сердце. Живое. Такое живое, каким сердце самого Сириуса больше не будет никогда. Он ещё не умер, но он уже казался себе далёкой синей звездой, чей свет ускользал сквозь пальцы, как вода.       Сдержав печальный вздох — даже это было теперь слишком больно — он посмотрел за спину Джеймса, туда, где весь стол был усыпан цветами. Красивые волшебные бутоны. Они почти полностью распустились, и Сириус уже мог с уверенностью сказать, что не встречал более совершенных цветов. Он чувствовал нежность и ненависть к ним одновременно — они были символом его любви и его смерти. Он бы хотел подарить их все тому единственному человеку, которому они были предназначены — каждый лепесток, каждый вздох, как и всё его сердце, но он не собирался быть таким жестоким. Его признание бы ничего не изменило. Даже проглотив свои слова, те самые три слова, Сириус знал, что его чувства никогда не будут взаимны. Не в этом мире и не в этой реальности. Может, где-то в параллельной вселенной, если такая есть, другому ему повезло чуть больше. Возможно, он, другой Сириус, знает, что такое радость любви, что такое свидания с самым особенным на свете человеком, что такое — идти вместе, держась за руки. Что такое поцелуи. Эта мысль утешала его.       Так что своё признание он хранил в сердце лишь для себя. Он не оставит того, кого любит, с чувством ответственности за его смерть. Это нечестно. Это словно упрёк, детский, наивный — почему ты не любишь меня? Почему ты не можешь меня любить? Но ведь мы не выбираем, кому отдать своё сердце.       — Сириус, — тихий, едва внятный шёпот Джеймса отвлёк Сириуса от цветов, и он вновь посмотрел на своего спящего лучшего друга.       — Я здесь, Сохатый, — прошептал он, едва разлепляя губы. Так тихо, что сам не услышал своих слов.       Я ещё здесь. Я с тобой, приятель. До самого конца.       Когда всё завершится, тебе будет очень больно.       Прости меня за это, Джеймс. Прости. Я…       Дверь открылась с негромким, приглушённым звуком, подобным шёпоту книг. Сириус повернул голову и заметил приближающихся Лунатика и Хвоста. Друзья. Он попытался улыбнуться им, но безуспешно. Больно.       — Привет, — прохрипел он чуть громче. Джеймс шевельнулся во сне, но не открыл глаз.       — Привет, — голос Римуса был мягче шёлка. Он подошёл и тихо сел в ногах Сириуса, стараясь не задеть Джеймса. Питер остался стоять рядом с ним. Его глаза были красными и влажными. Сириус знал, что он плакал из-за него. Может, он видел то же, что и Бродяга — мёртвую звезду? Угасающую синюю искру в чёрном небе.       Сириус ещё не умер, но друзья уже страдали от приближающейся потери.       — Как ты? — спросил Лунатик негромко. Его лицо оставалось спокойным и добрым, но за бликами глаз словно бездонная пропасть зияла боль. Сириус неопределённо мотнул головой. Фраза «В порядке» давно не имела к нему никакого отношения, но жаловаться он не хотел. Зачем? Разве это что-то изменит? Не было средства, чтобы унять огонь в его лёгких, чтобы избавить его битого стекла в горле и от слабости во всём теле.       Это была ложь.       Сириус едва сдержал горькое фырканье.       Сбежать от смерти при ханахаки было вполне возможно, и для этого существовало два пути. Первый — если любовь, прорастившая цветы, вдруг оказывалась взаимной, и поцелуй заставлял цветы исчезнуть. За всю историю такое случалось очень редко. Второй — довольно новый и кардинальный. Целители в больнице Святого Мунго с помощью магической операции удаляли из груди пациента все цветы, но вместе с ними вырезали и навсегда стирали любые чувства к объекту любви. Многие выбирали этот способ, предпочитая расстаться со своей любовью, но не жертвовать жизнью ради того, кому она не была нужна. Семья Сириуса, его друзья, учителя, кажется, весь мир, хотели, чтобы он поступил именно так. Но он не смог.       Потому что его чувства — настоящие и правильные, они не уродство и не чудачество. Они не заслуживают того, чтобы быть стёртыми, как какая-то ошибка или случайность. Они — лучшее на свете. И цветы, те самые цветы, что крали его жизнь, были самым верным подтверждением искренности его чувств. И Сириус скорее умрёт, чем расстанется с ними.       Собственно, именно это и происходило.       Любовь, она ведь сильнее магии. Даже если причиняет тебе боль. И без неё ничто не имело смысла. Сириус полжизни наблюдал за своими родителями, он вырос в доме, где люди не знали, что такое любовь. И всегда думал, что его ждёт та же участь. Но он оказался таким счастливчиком, потому что его сердце было способно на что-то столь глубокое и прекрасное, что было не дано познать никому из его родных.       Нет, он не мог добровольно удалить это из себя. Ни за что.       И ему хотелось верить, что друзья, даже если они не приняли его выбор до конца, всё же понимали, почему он поступал именно так.       Не выдержав, Сириус всё же протянул руку и бережно коснулся щеки Джеймса. Но его пальцы не могли стереть тени с лица лучшего друга. Может, в его груди и жили волшебные цветы, но его прикосновения не были наделены никаким волшебством. Когда Сириус опустил руку назад на кровать и поднял взгляд, он заметил, как Римус наблюдал за ним. Их взгляды встретились, но Сириус слишком устал, чтобы пытаться прочитать что-то в его глазах.       — Макгонагалл вызывает его, — произнёс Римус негромко. Сириус нахмурился.       — Зачем? — он надеялся, что его голос не прозвучит так резко, словно у огрызнувшейся собаки, но вышло как вышло.       — Он перестал ходить на занятия с тех пор, как у тебя остался один лепесток, — ответил Римус так спокойно, словно не заметил его тон. — Скоро экзамены. Её это беспокоит.       Сириус не сдержался и закатил глаза.       — Она же знает, — немного раздражённо проворчал он. Питер вздохнул, а Римус добавил:       — И всё же она хочет с ним поговорить.       Сириус скривил лицо. И он, и Лунатик, и Хвост, и Макгонагалл, да и кто угодно — все знали, что никакие разговоры, увещевания и угрозы не заставят Джеймса покинуть Сириуса, пока всё не закончится.       — Что ей не терпится? — пробормотал Бродяга недовольно. — Осталось недолго.       Эти слова легко слетели с его губ, но он заметил, как побледнел Питер, и как потемнел взгляд Римуса. Он не извинился. Это была правда, столь же очевидная как-то, что солнце вставало по утрам на востоке и садилось по вечерам на западе.       Его собственный закат уже близок. Он мог случиться через неделю. Завтра. Или сегодня. Он мог случиться прямо сейчас, и к этому нельзя было подготовиться. Только ждать с мучительной болью и страхом неотвратимости смерти.       — Он не пойдёт, — Сириус снова опустил глаза на лохматую голову Сохатого, и голос его невольно наполнился нежностью. — Он не оставит меня. Его он уйдёт и не успеет вернуться, это сломает его так сильно, что никто не сможет его собрать.       — То есть, — голос Римуса вдруг стал выше, — ты считаешь, что, если это случится на его руках, ему будет легче? Что мы… — он дрогнул. — Что мы просто пойдём дальше? Что он пойдёт дальше?       Сириус не поднял глаз. Он всё ещё смотрел в лицо Джеймса, будто пытаясь запомнить его навсегда, хотя его навсегда вот-вот должно было оборваться.       — Да, — честно ответил он. — Не сразу, но да. Любую потерю можно пережить. Нужно только время.       Он услышал протяжный вздох Лунатика, но у него не было желания расшифровывать, что это могло значить. Какая разница? Его друзья справятся со всем, что их ждёт, потому что они есть друг у друга.       Ресницы Джеймса отбрасывали на его щёки полупрозрачные тени.       Какое-то время они сидели в тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Сириуса и редким сопением носом Питера.       — Знаешь, — вновь заговорил Римус, первым нарушив тишину. И Сириус, просто пялившийся на Джеймса всё это время с пустотой в голове, наконец, поднял на него взгляд.       — Что? — он приподнял брови, показывая, что слушает. Как будто ему не было всё равно. Но ему… Возможно, ему было? Потому что всё, что имело значения, все, кто имел значение, сейчас были здесь, в этой комнате, рядом с ним. Его мародёры. Его единственная настоящая семья.       — Там Лили и Марлин, — произнёс Лунатик, и сердце Сириуса невольно споткнулось в своём умиротворённом предсмертном ритме, — Фрэнк, Алиса, Эдгар и некоторые другие ребята хотели бы зайти к тебе, знаешь, навестить.       Он не сказал «попрощаться», но все трое это услышали. Питер вздрогнул и вздохнул, опустив глаза. Сириус лишь цокнул языком — это было физически сложно и больно, но он не мог сдержаться.       — И? — хмыкнул он. — Я вроде не выставлял тролля-охранника у входа. По крайней мере, его не было там, когда я в последний раз выбирался в туалет пару часов назад. Конечно, за это время что-то могло измениться, но я почти уверен, что не это.       Он заметил, как по лицу Римуса пробежала тень улыбки, вызванная его словами, и мысленно удовлетворённо похлопал себя по плечу. Его друзьям ещё предстоит немало скорби, и он бы хотел подарить им ещё хотя бы капельку радости, как раньше.       — Ну… — Римус поджал губы и многозначительно посмотрел на спящего Джеймса. Сириус громко фыркнул.       — Что? Они его боятся? Сохатый их не съест! Он олень, а не волк. И даже не пёс. К тому же сейчас он спит. Взгляни, он похож на ребёнка!       — Просто они… не хотят мешать, — деликатно пояснил Римус. Сириус лишь мотнул головой.       — Это глупо. Если они будут ждать подходящий момент, то не успеют.       Питер качнулся и вскинул на него встревоженный взгляд. Римус сильнее сжал губы. Но Сириус знал, что прав. И, хотя ему было достаточно иметь лишь мародёров рядом, возможно, ему и правда стоило попрощаться с остальными. В конце концов, его семьёй был весь Гриффиндор.       — Я позову их? — впервые за вечер подал голос Питер. Сириус кивнул. Он чувствовал растущую боль в груди, физически ощутимую, и на краю сознания понимал, что скоро всё закончится. Его падение. Он сгорит в пустоте, как звезда, оставив лишь сияющий в небе свет, которому вскоре будет также суждено исчезнуть.       Едва за Питером захлопнулась дверь, как Римус бросил на Сириуса задумчивый взгляд, а затем поднялся на ноги. Он быстро облизнул губы, нервно переплетая пальцы, и вдруг вздохнул:       — Сириус…       Сириус, наблюдавший за ним с пустотой в голове, отозвался:       — Мгм? Что, Лунатик?       И ещё до того, как друг ответил, он вдруг понял, о чём пойдёт речь. Он узнал этот взгляд, немного неловкий и смущённый, с отчаянной решимостью, которую, Лунатик, очевидно, собирал в себе не один час, а то и день.       — Я не спрашивал тебя прежде, потому что в тот первый раз ты сказал, что не хочешь об этом говорить, и я принял твой выбор. Но всё же… кто это, Сириус? Из-за кого ты сейчас здесь такой?       Мёртвый.       Сириус смотрел в лицо Лунатика, своего друга, и видел там то же отчаянное желание зацепиться за что-то, отыскать надежду, луч света в темноте, что не покидало глаза Джеймса всё это время.       Но у Сириуса был свой ответ.       — Какая разница? — он слабо пожал плечами. — Ты же понимаешь, это ничего не изменит.       Римус нервно переступил с ноги на ногу, затем бросил быстрый взгляд на Джеймса и вновь уставился на Сириуса.       — Но… если бы мы знали, если бы тот человек знал, что, если бы всё могло получиться? — выдохнул он слабым голосом. — Почти вся школа влюблена в тебя, с первого по седьмой курс, со всех факультетов, даже Слизерина. Неужели… неужели для этого человека было бы так сложно полюбить тебя тоже?       Сириус вёл подобный разговор с Джеймсом не один раз, и он честно не понимал, зачем всё это сейчас. Но он знал, что не должен срываться на Римусе, когда тот напуган его приближающейся потерей. Он должен быть сильным за них всех.       — Всё не так просто, — признался он, и отвёл глаза. Небо за окном было таким же бескрайним и непроглядным, как ожидавшая его вечность. И добавил с тихой печалью. — Сердце этого человека уже занято.       И ему там нет места, не так, не таким образом. Не тем способом, что мог его спасти. А рушить чужие отношения, счастливые отношения, ради себя было бы слишком эгоистично. Возможно, будь Сириус истинным Блэком, он бы так и сделал, но он — это он. Хотя, будь он настоящим представителем своего семейства, подобное бы с ним вообще не случилось. Блэки не знают истинной любви.       Дверь снова открылась, и это спасло Сириуса от продолжения разговора, в котором всё равно не было смысла. Он и Римус вместе повернулись на звук, чтобы увидеть своих друзей, и, не сговариваясь, оба приложили пальцы к губам, показывая, чтобы вошедшие вели себя тише. Джеймс всё ещё дремал.       Их было много, больше, чем Сириус ожидал. Или он просто успел отвыкнуть от большого количества людей. Но первыми, ярче других, ему в глаза бросились рыжие волосы и зелёные колдовские глаза. Лили. Однажды вечером она помогла ему во время ужасного приступа кашля с кучей лепестков и цветов, когда никого из мародёров не оказалось рядом. С тех пор у них не было момента, чтобы перекинуться даже парой слов, но Сириус дословно помнил их последний разговор, будто вычерченный в его голове.       Лили Эванс, лишь она одна была той, кто знал ответ на вопрос, который только что задал Римус, который месяцами пытливо повторял Джеймс, который спрашивали все, но каждый раз безуспешно. Она знала, и часть Сириуса была этому рада. Потому что после того, как он умрёт, на этом свете останется один человек, который будет знать о его большой любви не как о чём-то абстрактном, но настоящем. Будет тот, кто действительно видел его чувства. Кто будет о них помнить.       — Привет, — потянул он с вымученной улыбкой.       — Привет, — Лили улыбнулась в ответ, а потом взглянула на затылок Джеймса. — Как он?       — Спит, — ответил Сириус. — Пока без кошмаров.       Они будут, когда всё закончится. В его снах Сириус будет умирать снова и снова, и Джеймс каждый раз будет беспомощно смотреть на это, не зная, как его спасти.       — Эй, мы принесли тебе вишнёвый пирог, — подал голос Фрэнк. — Может, ты поешь его позже.       — Звучит круто, — Сириус старался звучать бодро, хотя ему казалось, что выходило ужасно. — Поставь на стол, к цветам.       Внезапная мысль — его можно похоронить, усыпанным этими цветами, — пришла ему в голову, и он едва удержался, чтобы не произнести её вслух. Но это бы шокировало его друзей, это бы их расстроило, и он промолчал. Картинка в его голове — он сам, усыпанный нежными бутонами, чётко стояла перед глазами. Это будет красиво. Но… мёртвым ведь всё равно. Он не хотел — не мог — думать о том, что рядом со своей могилой видел сломленного и разбитого Джеймса. Сохатый любил его так сильно. Но всё же…       Сириус вновь улыбнулся Лили и кивком головы предложил ей и другим ребятам сесть на соседнюю кровать. Марлин Маккинон примостилась рядом с Эванс и сразу же уставилась на Сириуса своими большими печальными глазами. Ей тоже было очень грустно, они не были чужими. Сириус знал, что Питер был втайне влюблён в неё. Прежде они с Джеймсом так часто поддразнивали Хвостика из-за этого. Но сейчас Сириусу это едва ли казалось смешным. Он был лишь рад, что, либо любовь Питера не была такой уж великой, либо у него не было нужного гена, но, главное, что его друг не задыхался от цветов в горле без возможности убежать.       Его мысли растеклись так сильно, что он не заметил, когда Алиса и Эдгар начали что-то рассказывать. Это было странно — он видел, как шевелятся их губы, он слышал слова, но не мог понять их. Те распадались на фонемы прямо в воздухе, теряя какой-либо смысл. Случается ли так у всех умирающих? Это норма для них? Или это только он?       Немного растерянно Сириус облизнул губы. Пальцы его машинально двигались, перебирая что-то и пытаясь заземлить его.       Он видел, как Лили что-то добавила к речи своих друзей, а затем посмотрела на него, и лицо её вдруг сделалось таким невыносимо понимающим, что Сириусу стало не по себе — будто она видела насквозь его сердце. Невольно он опустил глаза и лишь тогда заметил, что всё это время перебирал в пальцах волосы Джеймса. Было в этом что-то успокаивающее. Но всё же он заставил себя убрать руку.       — Сириус, — голос Лили вдруг пробился к нему, сформировав его имя. Сириус поднял глаза, и увидел лицо девушки прямо перед собой. В зелени её глаз можно было отыскать все изумруды мира.       — Ты уверен, что не хочешь сказать? — прошептала она так тихо, что даже он едва услышал.       — Ты шутишь? — также почти беззвучно фыркнул он. Если бы голос его звучал в полную силу, она бы услышала очевидную горечь, но шёпот скрывал любые эмоции так же надёжно, как снег укрывал землю зимой.       — Нет, — Лили покачала головой и бросила быстрый взгляд на Сохатого, чтобы убедиться, что тот не проснулся. — Но что, если…       — Если? — Сириус вскинул брови. — О каком «если» в моём случае может идти речь? Ты же знаешь. У меня никогда не было шанса.       Несколько мгновений Лили молча смотрела на него со всей серьёзностью, а затем прошептала, медленно, но твёрдо:       — Я так не думаю.       Сириус фыркнул и покачал головой. Смешно.       — Ты ошибаешься, Лил. Просто… я умираю, и все жалеют меня теперь. Но жалость и любовь совсем не одно и то же.       Лили чуть наклонила голову вбок. Она казалась такой серьёзной, как никогда.       — Иногда страх потери может открыть глаза на свои истинные чувства, — возразила она тихо.       Сириус тряхнул головой и скривил губы:       — Не мой случай. И не тебе мне об этом говорить. Только не тебе. Просто… дай мне слово, что будешь приглядывать за мародёрами, когда я не смогу больше… За всеми. Им будет нужен кто-то с холодной головой и ясными мыслями. Не дай им упасть, Лили. Не дай упасть ему.       Он уставился в глаза Лили со всей интенсивностью, на которую был способен, словно пытался физически дотянуться до её души. И в её глазах было столько всего, что он не мог разобраться, он не умел читать их, но пытался дозваться до неё. Ему было нужно знать, что всё будет хорошо. Не с ним. Конечно, нет. С друзьями. Что после него останется кто-то, кто будет их защищать. Кто поможет им пройти через тьму и боль потери и начать двигаться дальше. Кто подарит им новый смысл.       — Эй, о чём вы там шепчетесь? — прервал их громкий голос Фрэнка. Лили резко дёрнула головой, бросив на Долгопупса сердитый взгляд. Но Сириус уже не смотрел на них — Джеймс шевельнулся, и его глаза, дрогнув, открылись.       — Привет, Сохатый, — первым поприветствовал друга Сириус. Джеймс сонно моргнул, быстро осмотрел его, пытаясь уловить какие-то плохие изменения, но, не найдя ничего, тихо выдохнул, а затем поднял голову и, кажется, наконец, заметил других.       — Что происходит? — его голос был хриплым ото сна. — По какому поводу у нас в комнате митинг?       — О, Сохатый, ты проспал всё самое интересное! — потянул Сириус. — Мы планируем маленькое восстание по свержению действующей власти в Хогвартсе. Наши основные требования — упразднение Слизерина и выпускных экзаменов. Возможно, оно перерастёт в прекрасную революцию. Вот, мы как раз решали, что сделать нашим символом — льва или цветы. С одной стороны лев выглядит более грозно, но с другой — у нас почти вся спальня в этих цветах, пора бы найти им достойное применение. Хотя вы всегда можете похоронить в них меня.       Он не собирался говорить последнюю глупую мысль, надеясь лишь позабавить Джеймса своей лёгкой чушью, но слова сами слетели с губ. И, если ранее он сумел их удержать, то теперь не смог. Рядом с Джеймсом его фильтры всегда сносило.       Очаровательное сонное недоумение слетело с лица Поттера так резко, словно его смысли потоком ледяной воды. Брови тотчас сжались, что-то необъяснимое, чему Сириус не мог подобрать названия, мелькнуло в глазах, а затем Джеймс вдруг поднял руку и вполне ощутимо, хоть и не сильно, шлёпнул Бродягу по голове.       — Ещё раз такое скажешь, я выброшу эти чёртовы цветы в окно. И тебя следом за ними, — рыкнул он сердито.       Сириус потёр голову в месте удара — боли не было, но когда он упускал возможность поиграть?       — Ладно, ладно, я понял, — вздохнул он удручённо. Играя. — Ещё слишком рано для таких шуток.       Всегда будет рано.       Даже когда Джеймс смирится с его смертью, даже когда переживёт его потерю, вряд ли он сможет об этом шутить. Сириус как можно мягче посмотрел на своего друга, искренне извиняясь глазами. И словами:       — Прости.       Некоторые вещи стоили того, чтобы быть сказанными вслух.       Некоторые — нет.       Он посмотрел на угрюмого Джеймса, на Лили за его плечом, тихо наблюдавшую за ними, и его сердце тихо сжалось. В один день эти двое станут настоящей семьёй. На Джеймсе будет шикарный костюм, в котором Сохатый будет неотразим. На Лили — нежное шёлковое платье белого как снег цвета. И после, когда-нибудь, у них появится чудесный малыш — мальчик, так похожий на Джеймса, или девочка, напоминающая Лили. Это будет прекрасный ребёнок и, если повёзет, даже не один. Возможно, одного из малышей будут звать в честь Сириуса. Это хорошее имя. И Сириус не сомневался, что сын Джеймса будет достоин его носить. Но ему было так жаль, что он не увидит ничего из этого. Он не будет стоять рядом с Сохатым у алтаря, не поднимет на руки младшего Поттера. Ничего из этого не случится.       И мародёры, они не состарятся вместе — четверо седых морщинистых стариков у камина, вспоминающих былые проказы. С кучей болячек, но всё ещё такие же весёлые и счастливые. С внуками и семьями за плечами. Они не проживут эту жизнь, сражаясь и любя плечом к плечу. Не повзрослеют. Не найдут свой путь. Ничего этого не будет для Сириуса. Но это всё возможно для его друзей. И за это он был благодарен всем звёздам и кометам над своей головой. Его друзья переживут эту войну, обязательно, потому что зло не может победить, не должно. И они будут счастливы. Однажды. Они найдут всё, что ищут, и проживут прекрасные жизни до глубокой старости. А Сириус никогда не отметит свои восемнадцать лет.       — Эй, Бродяга, что случилось? — Джеймс вдруг наклонился к нему, оттесняя Лили в сторону. Лицо его горело от беспокойства. И Сириус не сразу понял, в чём дело. Пока пальцы Джеймса вдруг не коснулись его щеки — такие горячие. Сириус невольно вздрогнул. И Джеймс тихо смахнул слезу с его лица.       — Не знаю, — честно признался Сириус. Он даже не заметил, когда его глаза стали слезиться. Наверное, ему всё же было больно терять жизнь, о которой он мечтал, больно осознавать, что ничего больше не случится. Больно оставлять тех, кого он любил. Смотреть в лицо будущему, в котором ему не было места. Жизнь, которая никогда не будет прожита.       — Это ничего, — Джеймс попытался улыбнуться, но вышло криво и ужасно. Будто и его губы были исцарапаны цветами. И Сириус вдруг увидел тихие слёзы в карих глазах напротив. И он знал как-то и почему-то, что Джеймс сейчас плакал о том же, о чём и он сам. — Это ничего, Бродяга.       Его большой палец мягко погладил щеку Сириуса, и тот позволил себе склониться к этой нежности. Он умирал, и это мог быть последний раз, так что ему было можно. Он был сильным так долго. Он нёс на себе свою боль и свою тайну один все эти месяцы. И он хотел всё отпустить. Хотя бы сейчас. Хотя бы на несколько мгновений.       Он слышал, как всхлипнула Марлин, как вздохнул Питер и что-то пробормотал Эдгар. Но ему не хотелось искать ответы. Просто дышать, пока он ещё мог.       Физическое давление в груди стало сильнее. И Сириус уже чувствовал приближающийся приступ кашля. Но он проигнорировал это, не желая разрушать то, что происходило сейчас. Эту встречу с друзьями. Со всеми. Эти минуты, когда они ещё не знали, что что-то вот-вот случиться, но он уже мог это ощущать.       Свет давно потухшей звезды.       — Порядок? — прошептал Джеймс, опуская вторую руку ему на грудь. Будто пытаясь пальцами вырвать оттуда цветы. Словно чувствуя, что там уже что-то началось, готовое всё закончить.       Сириус взглянул на него и улыбнулся.       — Порядок.       Он не мог признаться, что цветы уже шевелились в его лёгких, готовые разорвать его горло и сердце.       Джеймс ещё раз окинул его внимательным и взглядом и, наконец, отстранился. Выпрямившись, он оглядел собравшуюся толпу и улыбнулся им.       — Хорошо, что зашли, — громко произнёс он. Некоторые из ребят неуверенно улыбнулись ему в ответ. Марлин даже помахала рукой.       — Мы соскучились, — ответила за всех Лили с нежной улыбкой. Джеймс посмотрел на неё и кивнул.       — Сохатый, — позвал его Римус, — можно тебя на пару слов?       Джеймс тотчас бросил взгляд на Сириуса. И в глазах его был очевидный страх.       — Я буду в порядке, — пообещал Сириус. Боль в груди стала сильнее. — Это всего пара слов.       Он знал, что Лунатик должен передать Джеймсу слова Макгонагалл, даже если в этом не было смысла.       — Ладно, — в голосе Джеймса звучало недовольство. Поднявшись, он взглянул на Лили. — Присмотри за ним.       — Конечно, — торопливо кивнула Эванс. Сириус наблюдал, как Джеймс и Римус отошли в другой конец комнаты, и Лунатик начал тихо говорить. И тогда перевёл взгляд на Лили.       — Так ты дашь мне слово? — спросил он.       — Что за слово? — полюбопытствовала Марлин. — О чём вы?       Ни Лили, ни Сириус не обратили на неё внимания. Они просто смотрели друг на друга. Лицо Эванс отражало внутреннюю борьбу, которую она явно вела. И Сириус просто ждал. Что ещё он мог? Наконец, Лили поджала губы и кивнула. А затем наклонилась к нему так близко, что Сириус мог бы прочитать все буквы её мыслей в её глазах, если бы знал этот язык, и прошептала тихо-тихо, но решительно:       — Я даю слово, что сделаю всё, чтобы помочь мародёрам. Я всегда буду на их стороне и, чтобы ни случилось дальше, я их не предам и не оставлю. И я даю тебе слово, Сириус Блэк, что защищу сердце Джеймса, чего бы мне это ни стоило. Даже если мне придётся отдать всё, что у меня есть, ради его счастья.       Это было больше, чем Сириус ожидал. Это было так яростно и ярко, так смело, что он не мог усомниться, и с благодарностью кивнул:       — Спасибо.       Она обещала ему сделать всё то, что он сделал бы сам, если бы у него ещё было время.       — Мне всё равно, что ещё сказала Макгонагалл! — громкий всплеск голоса Джеймса заставил и Лили, и Сириуса оглянуться.       Явно сердитый Сохатый топал к ним, а Римус покорно шёл следом, и по его лицу было ясно, что не удивлён и не разочарован. По крайней мере, он сделал то, что был должен, и теперь может быть спокоен.       Оба они уселись на кровати Сириуса. Питер примостился с краешку рядом. И Сириус не мог быть счастливее, когда они вот так вчетвером сидели плечом к плечу перед лицом неотвратимого будущего, вместе, как и всегда. Лили вернулась на своё место между Марлин и Алисой. И Маккинон начала рассказывать о каком-то забавном случае с урока заклинаний. И постепенно атмосфера стала более расслабленной. Все болтали и смеялись, и Сириус почти поверил, что всё хорошо.       Он был благодарен за этот последний мирный час с друзьями, за последний смех и последнюю радость.       Обычно люди не знают, когда что-то происходит в их жизни в последний раз в тот момент, когда это происходит. Они понимают это лишь спустя время — вспоминают о последнем разговоре, шутке или встрече с другом. Но Сириус знал.       Боль в его груди росла и росла, словно его звезда ускоряла движение перед падением.       Будет ли там холод? Или только тьма?       Но разве конец одного — это не начало другого? Или, может, это тот самый случай, когда конец — просто конец? Конец всего — надежды, мечты, истории. Всё это уйдёт вместе с ним. Уйдёт и его любовь. И внезапно на мгновенье, одно крошечное мгновенье от вечности, Сириусу захотелось признаться. Ему хотелось сказать вслух эти три слова в лицо тому, по кому болело его сердце. Но он не мог. Он не мог быть эгоистом даже сейчас. Он заберёт эти слова с собой туда, под покров из цветов. Навсегда.       Это случилось, когда Фрэнк и Алиса начали перешучиваться. Сириус с ухмылкой наблюдал за их милым флиртом, когда в груди вдруг кольнуло так сильно, что он едва не вздрогнул.       Он всегда завидовал парам, которые могли быть вместе. Потому что это было тем, что он хотел, но не мог получить. И их вид всегда усиливал его боль.       Но сейчас дело было не только в ревности. Он ощущал, как что-то ужасное поднимается изнутри. Будто тьма пролилась в его горле и тащила за собой все его внутренности.       — Дж…       Он пытался позвать Джеймса, но горло сжалось, когда нечто большое и инородное застряло в пищеводе. Он резко склонился вперёд, и рука его машинально потянулась в сторону Сохатого.       — Бродяга!       Голос Джеймса заполнил собой весь мир, и все другие звуки тотчас прервались. Тёплая рука сжала его ладонь.       — Сириус, Сириус…       Джеймс звал его так отчаянно и громко, будто Сириус падал. Но он же был здесь, он сидел в кровати. Его голова кружилась, его лёгкие горели, и он действительно казался себе пылающей звездой, несущейся в пропасть. Не удержать. Не спастись.       Он сильнее сжал руку Джеймса, заваливаясь вперёд и второй рукой хватаясь за футболку. Она душила его. Он не мог дышать. Всё в нём отзывалось болью, словно кто-то разрывал его на куски голыми руками изнутри. В глазах танцевали тёмные пятна. Мысли превратились в кровавую кашу. Или это были не мысли? Что-то текло из его рта, горячее, ядовитое. Может, это плавилось ядро. У звезды же есть ядро. Должно быть. Сириус не помнил. Это не было важно. Всё не важно.       Он умирал.       Он знал это.       Он чувствовал как-то, что ползёт по его горлу, было настоящим цветком. Он мог ощущать его лепестки.       Ему никогда не было так больно и так страшно.       Он готовился к этому так долго, но теперь всё это не имело смысла. Нельзя быть готовым к своей смерти. Не на самом деле. Можно лишь делать вид, пока она не придёт.       Джеймс!       Он звал, он кричал в своей голове имя Сохатого, как молитву, как-то, что могло и не могло его спасти. Не в этот раз. Он кашлял и кашлял, и кашлял. И ему казалось, что с этим кашлем вываливается его душа. Все её осколки. Его сердце. И вся его жизнь. Сквозь слёзы боли он мог рассмотреть море красного. Он тонул. Но рука Джеймса держала его, как спасательный круг. Чтобы не захлебнуться. Не уйти ко дну. Цепляясь в отчаянной попытке вытащить. Но всё это было бесполезно.       — Пожалуйста, — горячий шёпот Джеймса единственный пробивался сквозь шум и боль. Наполненный страхом и слезами. — Пожалуйста, пожалуйста, прошу. Не сейчас, только не сейчас. Прошу.       Молился ли он мёртвым звёздам или Богу, или святым, прося о чуде, это было напрасно. Сириус дёрнулся всем телом, и на его колени выпал красный от крови цветок.       И каждый его лепесток был открыт.       «Красивый», — устало подумал Сириус.       Ему больше не было больно. Словно всю боль только что вырвали из него, оставив лишь тишину. Устало он поднял глаза на Джеймса. И увидел в его лице ужас.       «Не плачь, — прошептал он, но его изрезанные шипами губы не шевельнулись, оставив его слова лишь в его голове. — Теперь всё хорошо, Сохатый. Мне больше не больно».       И после агонии наступил мир. И это всё, что было нужно.       У Сириуса больше не было сил оставаться в вертикальном положении. Словно он был той старой деревянной куклой из маггловского театра, у которой внезапно обрезали все ниточки. Мягко он рухнул обратно в постель. Его пальцы разжались, выпуская руку Джеймса.       — Нет!       И этот отчаянный громкий крик был способен разбить мироздание. Джеймс схватился за его руку изо всех сил. Но Сириус почти не ощущал его тепло. Вместе с цветком из его груди ушла не только боль. Его сознание расплывалось, таяло.       — Сириус.       Джеймс наклонился над ним, и по щекам его бежали слёзы. Свет огней отражался в них подобно звёздам. Они падали так же, как упал Сириус. Бесповоротно и горько.       — Прости, — на этот раз Сириус сумел заставить губы шевелиться. Его собственный голос показался чужим. Из ранок на губах сочилась кровь, но он не чувствовал её вкуса, хотя она забила весь его рот, всё — внутри и снаружи.       Джеймс шмыгнул носом и изо всех сил затряс головой.       — Нет, нет, нет, нет. Не говори так, — дрожа, выдохнул он. — Не смей этого делать, Бродяга. Я умоляю тебя. Пожалуйста, прошу. Не оставляй меня. Не ты. Нет. Я не смогу… Сириус… Не уходи. Не уходи без меня.       Его слова становились всё быстрее и беспорядочнее, пока не превратились в плач. Тот самый плач, когда тебе так больно, что ты не можешь сдержаться, каким бы сильным ты ни был, когда никакие слова в мире не могут выразить твои чувства. Когда твоё сердце перемолото такими цепями, что на нём нет живого места. И всё, что ты можешь, это рыдать.       Сириус хотел обнять его, хотел прижать к себе и погладить по волосам. Хотел обещать, что всё будет хорошо. Но у него не было сил ни на движения, ни на ложь.       — Прости меня, — прошептал он, прикладывая все свои силы ради этих слов. — За всё.       Джеймс плакал на его груди, цепляясь за его руку.       Спасательный круг не способный спасти.       Сириус слышал чей-то ещё плач, но не мог разобрать.       Прости меня, Джеймс.       За всё, что случилось. За то, что поступил так с тобой.       Я не хотел делать тебе больно.       Ты мой лучший друг. И ты будешь им всегда.       Всё плыло. Или Сириус плыл? Красный горячий цвет сменился холодным синим. И кровь превратилась в глубокий космос. Он был мёртвой звездой. И его час потухнуть настал.       Боль ушла. И вместе с ней ушла жизнь.       Сириус чувствовал, что его сознание утекает. Но он хотел сказать что-то ещё. Что-то важное.       — Джеймс, — из последних сил позвал он.       И в размытом зрении увидел лицо Джеймса, так близко, как никогда. В его глазах тоже был космос? Или ему казалось?       — Джеймс…       Если это будет его последним словом, он не возражал.       — Я здесь, — прошептал Джеймс, и Сириус ощутил тёплую руку на своём лбу. — Я с тобой.       До конца.       Сириус попытался улыбнуться, но не смог. Его веки вдруг стали слишком тяжёлыми. Он в последний раз взглянул на Джеймса и тяжело закрыл глаза. Всё смешалось.       Он мог слышать вдалеке чьи-то голоса. Кажется, Джеймса звал его. Там был голос Римуса. И Лили. Лили кричала что-то. Но Сириус не разбирал слов. Он больше не чувствовал ничего. Всё исчезало. И он растворялся в космосе среди синих огней. Мёртвые звёзды таяли вокруг него одна за другой. Он видел впереди последнюю тьму. Та самая бездна, где всё затухает.       Он был готов.       И за секунду до падения в пропасть он вдруг ощутил что-то тёплое на своих губах.