Катана и куст

Новых людей в отряд набирали раз в месяц. Сначала, конечно, им предстояли поединки с ронинами рангом пониже. Те немногие, кто был признан достойным, первого числа каждого месяца представали перед глазами предводителей отряда, которые определяли их судьбу. В этот день в отряд вступили Кунядзи Андорэй и Ренегацу Ареккусу. Месяц с самого начала, сука, не заладился. Горусёку Михаиру считался одним из лучших воинов отряда, поэтому обязанность (иногда почетная, иногда неприятная, потому что временами он все-таки получал пизды от потенциальных рекрутов) часто доставалась ему. Вот и в этот проклятый раз. Одним из главных оружий Горусёку (помимо катаны, вакидзаси, отточенного до совершенства мастерства фехтования школы Рю га Готоку и ебучей — даже для себя самого, особенно для себя самого — непредсказуемости) была его обезоруживающая улыбка — стоило ему дружелюбно продемонстрировать отсутствие передних зубов, многие соперники как-то слегка терялись. С этими двумя не прокатило. Ну, то есть, могло бы прокатить с Ренегацу (высокий, статный, явно из благородного рода), но тот снял очки и близоруко щурился. Горусёку даже обиделся, что его невротъебенную харизму не оценили. А Кунядзи (роста невыдающегося, военная выправка и ямочка на подбородке) в ответ нагло заулыбался до ушей. Горусёку хотел было продолжить поединок на убийственных улыбках, но скомандовали начало боя. Дальше все по классике — поклон, боевая стойка, неистовая комбинация бамбукового меча, стиля Рю га Готоку и ебучей непредсказуемости, и противник повержен. В этот раз все пошло так, но немного иначе — и тот, и другой оказались на удивление достойными соперниками. Ренегацу — за счет идеальных, безупречно выверенных и тщательно отточенных приемов, Кунядзи — за счет наглости и ебанутости. И потому что дрался как гопник. Если бы им пришлось сражаться между собой, Горусёку бы поставил на второго, но и Ренегацу был чудо как хорош. Их в итоге в отряд и взяли. — Миха-кун, — тихо спросил Барунофу Ареккусу, его лучший друг, когда тот сел на колени рядом с ним, ожидая решения предводителей отряда. — А тебе кто больше нравится? — Да оба, — шепнул Горусёку в ответ. — Один берет, типа, напором, другой подготовкой. — А внешне? — Бару еле заметно наклонился к нему и ехидно улыбнулся уголком рта. — Нахуй иди, — так же тихо ответил Горусёку. – Я не из этих. Что бы там ни думал про себя Горусёку насчет того, кто из этих двоих красивее, его мнения никто кроме верного друга Бару не спросил. Зато весь отряд, прям сука весь, в едином порыве вкрашнулся в Кунядзи. Кунядзи принимал всеобщее внимание как должное, одаривал многообещающими улыбками всех и каждого и, судя по виду, получал от происходящего охуеть какое удовольствие. Вступившие в борьбу за его благосклонность командиры подразделений, однако, быстро отвадили от лучезарной звезды отряда рядовых ронинов, так что круг поклонников несколько сократился. А потом с его поклонниками стали происходить странные вещи. Как ни скрывайся, от общественности было, сука, ничего не утаить, поэтому о том, что в эту ночь Кунядзи и Порутикку, командир третьего подразделения, направились в Гион пропустить по бутылочке сакэ, узнали все. Кунядзи пришел обратно под утро, веселый и пьяненький, получил вербальной пизды и чистку отхожих мест в качестве наказания, а вот Порутикку вернулся еще в ночи мрачнее тучи. Разведка посчитала, что за время между их уходом в Гион и возвращением Порутикку они вряд ли бы успели того-этого (если только командир не могучий скорострел, конечно), но от этого ситуация становилась только загадочнее. Порутикку после той ночи ходил злющий и мрачный, ничего о той ночи рассказывать не хотел и Кунядзи всячески сторонился. Кунядзи сиял своей фирменной улыбкой на весь отряд и хуй класть хотел на страдания бывшего поклонника. Миха с напускным и белыми нитками шитым равнодушием наблюдал за тем, как Кунядзи играючи управляет ритмами сердец и разбивает их одно за другим. Бару приносил в клювике все самые важные новости, Миха делал козлиное ебло и говорил, что ему не интересно нихуя, а потом сам тихо спрашивал, а чо там. А вот Кунядзи к нему явно был неравнодушен, потому что постоянно пытался доебаться. Однажды они с Бару встретили Кунядзи у ворот, когда тот возвращался из города. — Горусёку-сан, Барунофу-сан, — вежливо поприветствовал их он, поклонившись, а потом полез в сумку. Миха стиснул зубы и поклонился в ответ. Между делом Кунядзи выудил из сумки здоровенный дайкон фаллической формы и радостно им помахал. — Продуктов вот купил на ужин! — заулыбался он. — Дайкон по скидке урвал, посмотрите только, какой он заебись, — и, держа дайкон в одной руке, взял его в кольцо пальцев и красноречиво провел вверх-вниз. — Беги, — одними губами произнес Бару, хватая за руки Миху. Кунядзи с веселым смехом убежал, а Бару остался у ворот нести (вести от ворот куда подальше) свой тяжкий крест. — Хули это было? — прорычал Миха, когда после двух ведер воды и живительного подсрачника пришел в себя и вернул себе способность говорить. Бару, конечно, не достиг невероятных высот в искусстве владения мечом, но искусство сдерживать свой безудержный ржач, когда дело доходило до Михи, отточил до совершенства. — Я же не из этих, бля. На что он, сука, намекает? — продолжал рычать Миха, но уже с меньшим пылом, и вопросительно посмотрел на Бару. Бару в ответ показал ему неприличный жест. Потом сложил вторую руку в другой неприличный жест, а потом сделал характерное движение двумя неприличными жестами, изображая некое взаимодействие. И, пока Миха обрабатывал входящую информацию, заржал и убежал. Командир отряда и его главный помощник сидели на крыльце, попивая чай. Мимо с задорным смехом пронесся Барунофу. За ним с неистовыми матами бежал Горусёку. — Опять эти, — невозмутимо заметил командир. Главный помощник столь же невозмутимо обернулся за спину — туда, где на стене висел свод правил отряда. Одно из правил гласило: “Не бегать с воплями по двору (Да, да, вы двое, это про вас)” — Пусть бегут, — пожал плечами командир и отхлебнул еще чаю. На ужин был маринованный дайкон. Душа Михи негодовала, но жрать хотелось. Да и вкусно получилось. — Миха, ну чего ты? — сочувственно потрепал его по плечу Бару, когда тот более-менее успокоился. Они сидели на крыльце и любовались видом, как третье подразделение у колодца дружно стирает портки. Миха пробурчал что-то нечленораздельное. — Да ладно тебе, — Бару толкнул его плечом. — Вообще, любовь между мужчинами — распространенная практика среди самурайского сословия, в которой нет ничего постыдного… — Да говорил уже, — рыкнул Миха. — Я не из этих. — … и эта древняя традиция сюдо… — Да отъебись ты, — возопил Миха, а потом прищурился и с интересом переспросил: – Сюдо? — Сюдо, — кивнул Бару и ехидно улыбнулся. — Тюдо-сюдо! — на весь Киото заорал Миха и заржал как лошадь. — Судак-тудак, — подхватил Бару и заржал еще громче. — Судоку-тудоку!!! — закончили они хором и захохотали так, что распугали стирающее портки третье подразделение. Кунядзи тем временем продолжал сеять разврат и разрушение в уже далеко не юных умах (сердцах) (портках) своих поклонников. Следующим пал Цубирукунофу, командир восьмого подразделения. Ситуация в точности повторилась: совместный поход в Гион на чашечку сакэ (стража на воротах засвидетельствовала крайне воодушевленное лицо Цубирукунофу и неимоверно игривую улыбку Кунядзи), командир вернулся довольно быстро и злой как демон с глазом в жопе, а Кунядзи явился на рассвете (утреннем) пьяненький и веселый, за что на три дня загремел в карцер. Михаиру и Бару встретили его во дворе, как раз когда Кунядзи разминал затекшие от трехдневного сидения ноги. — Михаиру-кун, — фамильярно поздоровался он, сверкая своей ебучей лучезарной улыбкой. — Какая встреча! Бару сложившимся за все годы дружбы чутьем ощутил эманации негативной энергии от Михи и приготовился к оперативным действиям. — И че, — сквозь зубы процедил Миха. — Как там дела, в карцере? Кунядзи посмотрел ему в глаза и мечтательно произнес: — Время летело незаметно. Я повторял имя своего возлюбленного — Ми… — Беги! — заорал Бару, хватая Миху за руки. Кунядзи, не будь дурак, заржал и убежал. Миха полночи лежал, глядя в потолок, и перечислял по именам всех членов отряда в поисках тех, чье имя начиналось на Ми. Результаты были однозначные, но неутешительные. Или утешительные. Он так и не решил. Следующей жертвой коварного Кунядзи оказался Ренегацу. Ренегацу был отпрыском славного самурайского рода (тем более странным был тот факт, что он вообще оказался в отряде среди ронинов и представителей незнатных семей), поэтому всегда держался несколько особняком. Но в случае с Кунядзи даже он не устоял — хотя, конечно, было несколько обидно, что тот не сразу обратил свое внимание на Ренегацу. С Ренегацу все оказалось будто бы серьезнее — если в предыдущие разы Кунядзи не тянул с походом в Гион с очередным поклонником, то тут ебучий флирт и многозначительные взгляды, от которых Ренегацу смущенно краснел, продолжались как-то подозрительно долго. Во время тренировочного боя, когда Кунядзи и Ренегацу поставили друг против друга, Бару по привычке чуть заметно склонился к Михе и шепотом спросил: — Как думаешь, ебутся? — Да какое мне дело, — прошипел в ответ Миха. И покраснел. Бару вновь невзначай продемонстрировал свое искусство сдерживать ржач. На одном из заданий Кунядзи ранили. Миха и Бару как раз оказались у ворот в тот момент, когда отряд возвращался с задания. Рядом с носилками шел Ренегацу, напряженно вглядываясь в лицо Кунядзи, и звал его — по имени, сука. У Михи в сердце как-то неприятно ебонькнуло, но он попытался сохранить незаинтересованный вид. Всезнающий Бару был тут как тут. — Ревнуешь? — Хуяе… Хуяи... Хуе... — Миха попытался в лексическую редупликацию, но с позором провалился. — Да похуй. Я же не из этих, вон пусть его Рене с ним возится. Пойдем. И они пошли, а потом Миха легко тронул его за плечо и тихо сказал: — Этсамое, узнай там с утра, как он. А то вдруг че серьезное. Ночная тьма скрыла ехидную улыбку Бару. Однако Ренегацу повторил судьбу всех, что были до него. Он, признаться, с нетерпением и некоторым страхом ждал того момента, когда они с Кунядзи пойдут в Гион, чтобы выпить по бутылочке сакэ и… дальше мысль обрывалась. Ренегацу в принципе был не особо сведущ в постельных делах, а в любви между мужчинами и подавно, но за Кунядзи был готов идти и сюда, и туда. И сюдо. И вот час пробил. Милая гейко налила им сакэ и вежливо удалилась. Кунядзи молчал, глядя на Ренегацу со своей обезоруживающей и такой сексуальной улыбкой. — Андорэй, — Ренегацу опустил глаза, нервно теребя рукав своего кимоно, а потом, собравшись с силами, поднял взгляд на Кунядзи и выпалил: — Я бы отдал жизнь за то, чтобы проснуться под пение соловья после того, как ты провел всю ночь в моих объятиях. Кунядзи молчал в ответ, продолжая загадочно улыбаться, но, когда Ренегацу потянулся к вороту его кимоно, перехватил его руку и с энтузиазмом предложил: — Да нахуй соловья, давай я сам тебе спою? — и, пока Ренегацу не успел опомниться, запел во весь голос, — Услыхав судьбы призыв, не трусь, пока ты жив!.. Ренегацу залпом опрокинул пиалу с сакэ, схватил меч и стремительно вышел, хлопнув седзи. — Пусть трепещет стадион: играет чемпиооооон! — издевательски неслось ему вслед. Кунядзи вернулся под утро пьяненький и веселый и уже по привычке пошел в карцер. Ренегацу весь день провел у себя, терзая струны сямисэна. Сямисэн дребезжал, как раскаты грома в аду, а Ренегацу пел про то, как то, что он чувствовал, то, что он знал, он никогда не показывал. Не показывал, ага, подумали Миха и Бару. Бару даже отметил про себя, как по лицу Михи проскользнуло несвойственное ему выражение злорадства. И некоторое облегчение. Медитировать и созерцать у Михи получалось крайне хуево. Бару усадил его на крыльцо, отрегулировал голову, чтобы Миха смотрел на луну, поставил рядом чаек и велел так сидеть и любоваться. Приду, проверю. Все шло с переменным успехом — неугомонная натура Михи не особо позволяла пребывать в состоянии покоя, но он пытался. Ерзал жопой по доскам крыльца, нервно пыхтел, но держался молодцом. За любованием луной не заметил, как рядом опустился Кунядзи, мечтательно посмотрел на луну и сказал: — Луна так красива сегодня, что можно умереть. Миха перевел взгляд на него. — Была, бля. Пока ты не пришел. Кунядзи потянулся, растягивая затекшую спину. — Это потому что я красивее луны? Да ты романтик, Михаиру-кун. — Хуянтик, — буркнул Миха. В этот раз лексическая редупликация удалась без проблем. Ночь была тиха, луна прекрасна, ругаться не хотелось. — Ты так подкатываешь, что ли? — Ренегацу-доно говорил, что этот подкат охуенный, — заржал Кунядзи. — Рад, что ты заметил. Ругаться не хотелось, но пришлось. — Ах ты, сука, — вполголоса зашипел Миха, чтобы не разбудить весь двор. — Говорил же, блядь, что я не из этих. Кунядзи улыбнулся — как-то мягко и даже печально, встал и свалил. Взявшийся из ниоткуда Бару повис на Михе, не давая ему с воплями побежать следом. Михе безудержно хотелось утопить свою ярость в сакэ, но был только чай. Остаток ночи молча сидели вдвоем и любовались луной. Бару умиротворенно улыбался, Миха нервно ерзал. — Ну в самом деле, — устало вздохнул Бару, ковыряя в зубах травинкой. Они с Михой выбрались на речку и сидели на деревянных мостках, опустив ноги в воду и наблюдая за детишками, что ловили рыбу, брызгались и смеялись неподалеку. Охуительное зрелище, по сравнению с третьим подразделением, дружно стирающим портки. — Ну он к тебе неравнодушен явно. — Заебал, — сплюнул Миха. — Ко всем предыдущим вон тоже был неравнодушен, и толку? — Ну к тебе явно по-другому как-то, я же вижу. — Хуижу, — снова сплюнул Миха, нервно почесав затылок. — Вдруг со мной произойдет та же загадка, блядь, века, что и со всеми остальными? А я даже на сямисэне так яростно дребезжать не умею. Бару хехекнул, а потом не хехекнул — дело вдруг приобрело серьезный сука оборот, потому что Миха решительно рубанул воздух рукой и сказал: — На поединок его вызову. — И как-то горько добавил: – Заебало уже. Кунядзи вызов принял — на таких же серьезных щах и с таким же выражением какой-то горькой обреченности. Вот тут Бару совсем окончательно бесповоротно заволновался, но пути назад не было. Поединок был назначен за окраиной, на дороге через поле, под ветвями молодого деревца сакуры. Была весна, сакура стояла в цвету, источая божественный аромат и роняя белые лепестки. Охуенное дерево. Они встретились в полночь. Поле заволокло туманом, и они стояли по колено в его белых клочьях. Встали друг напротив друга, поклонились. — Подожди, — вдруг сказал Кунядзи, доставая из рукава кусок пергамента. — Дзисэй. Вот. Михаиру взял пергамент, мельком пробежался по нему глазами. Кривая хирагана гласила: “Лутьше умереть Чем сматреть на того С кем быть не можеш” Михаиру хмыкнул. — Попса. — Потом снисходительно добавил: – Добавь “бля” во вторую строку, в ритм не укладывается. — Сам-то, блядь, — обиделся Кунядзи. — Тоже мне, мастер классической поэзии. — Да уж получше тебя буду, — ухмыльнулся Михаиру. — И че, кому передать? Кунядзи вздохнул. — Себе оставь. Михаиру на автомате смял клочок пергамента, потом посмотрел на него задумчиво и спрятал себе в рукав. — А ты? — спросил Кунядзи. Михаиру замялся. — А я свое, этсамое, Бару оставил. Передаст там кому надо. Благоразумно умолчал о том, что его дзисэй был крайне близок по смыслу (и, в общем-то, столь же хуево написан). Из тумана донесся одинокий крик болотной птицы. Бой был долгий. Школа меча Рю га Готоку против уличного стиля боя Купучино. Ебучая непредсказуемость против ебучей непредсказуемости. Они кружили под ветвями цветущей сакуры, и это было бы прекрасно, если бы не было поединком насмерть. Они были на равных, но все закончилось неожиданно — Кунядзи занес меч в ударе, который рассек бы Михаиру горло, но в последнюю секунду отвел клинок. Сакура наклонилась, разрубленная точным движением, и начала медленно падать, роняя розовато-белые лепестки. Лезвие катаны Михаиру остановилось у его шеи, лишь слегка касаясь. Тонкая струйка крови потекла из пореза по коже вниз, по шее, до ключиц под воротом кимоно. Михаиру положил клинок плашмя на его плечо, надавил, заставив встать на колени. Затем наклонился — так, что их глаза оказались совсем близко. Больно схватил за волосы на затылке, заставляя откинуть голову назад, подставляя шею. И засосал. Где-то неподалеку кто-то проорал особенно громко (но с ноткой радости и даже облегчения, словно птица, чей птенец избежал клыков змеи и засосался с другим птенцом). — Миха-кун? — окликнул его Андорэй, прервав поцелуй. — А? — Мы же посреди чиста поля, откуда тут болотная птица? — А. Да есть тут одна, — ответил Миха и показал неприличный жест растущему чуть поодаль разлапистому кусту. Куст заржал и убежал. Миха притянул Андорэя обратно к себе и засосал (снова).