По тропе к вечности

      У Райи волосы спутанные, с ярко-желтым вплетенным цветком в косичку, которые ей вплетает Лололошка.       Кэлхун бормочет под нос насчёт несуразности этого имени и чертыхается, когда Абер смотри на него. В её глазах только презрение и толика подозрения — Кэлхуна тихо вымораживает то, как Райа, его Райа, ограждает сына от него — почти незаметно толкает назад когда он к ним подходит, преграждает рукой, смотрит снизу вверх и так напряженно, что у Ровоама внутри зарождается горечью.       Райа так похожа и не похожа на что-то родное, что это откликается в душе, и смотря на неё и её сына, ждавшего в вестибюле, смотря на то, как Райа улыбается, берет его за руку и медленно удаляется из поля зрения, Кэлхун со стыдом понимает, что ревнует.       Ревнует Райю к собственному сыну.       Кэлхун проводит всё время за бумагами, топится в работе и новых проектах, лишь бы не думать, не понимать, утопится в кофе и не смотреть на неё. Но как назло, они пересекаются на собраниях, в коридорах, на советах директоров и там Райа — как всегда — блистает умом, все её хвалят, а Кэлхун молчит, пока всё его естество хочет спрятать её от чужих глаз, и впитывать, впитывать, впитывать всё, что прозвучит с её ангельских уст, чтобы наслаждаться ею самому, вкушать её самому.       Её руками, голосом, голубыми глазами. Поэтому когда она проходит мимо, он ненавязчиво проводит пальцами по кончикам выкрашенных синим волос и отворачивается. Райа не замечает.       Кэлхун не подходит ближе в офисе, но смотрит за его пределами. Недавно он наткнулся на неё и Лололошку на одной из площадок через окно одного ресторана. Он останавливается и смотрит вниз. Райа — такая домашняя в растянутой фиолетовой кофте и джинсах, — качает его на качелях, и Кэлхун ничего не может сделать против волны ревности застилающей взгляд. Сжимает стаканчик в руке, поджимает губы но взгляда отвести не может, сверлит маленького Лололошку и молчит. Люди проходят мимо, официанты нервно виляют от столика к столику, но весь мир останавливается на этих двоих — Кэлхун не видит, но он готов отдать голову на отсечение, что Райа наверняка улыбается от уха до уха.       Сука. Нагуляла где-то, ещё и…       Кэлхун обрывает себя на полуслове, когда ловит затылком взгляд посетителей ресторана и звенящую в холле тишину — разукрашенные женщины любопытно выныривают из своих столиков, вытягивают лебединые шеи, официанты неловко кашляют в ответ, и Ровоам, превозмогая лёгкий стыд и казус от вылетивших с губ слов, удаляется, той же не спешной походкой, сжимая в руке бумажный — экологичный! — пакет, и только за закрытой дверью служебной лестнице спускается на бег.       Такие мысли возникали у него часто, чаще чем хотелось бы. Такое умная машина Рехобоам называет сразу несколькими терминами — «гомицидоманией» и «маниакальным расстройством» и кучей других названий, в которые Кэлхуну запоминать не хотелось.       Райа должна была быть его, только его. Эти мысли заполняли голову каждую ночь, ненавязчиво мелькали днем, и обострялись при виде Лололошки.       Райей хотелось обладать. Без оговорок.

***

      Райа тихо вздыхает, задушенно сопит носом и хлюпает кровью. Очаровательно. Красный ей шёл больше чем синий.       Их тела сплетаются в едином танце — с рукой в шелковистых волосах, ножом по рукоять в желудке. Они прикасаются грудью, сползают тоже вместе. Кэлхун ощущает как Райа медленно разжимает руку вокруг его локтя, как хватка её слабеет, а лицо, застывшие приоткрытые губы и тревожно мерцающие глаза блекнут, пока они оседают на пол. Тихо, медленно, загорелая кожа Абер резко контрастирует с бледным Ровоамом, но она, как всегда, красива даже несмотря на кровь стекающую по подбородку и вытекающей толчками из раны, когда Кэлхун резко выдергивает нож.       В голове мечутся мысли, но ничего четкого выловить не получается. Голова Райи наклоняется набок, и Кэлхун почти ласково подпирает её, укладывая на спину, на холодный пол. Сам склоняется над ней на корточках, смотрит в стеклянные глаза. На её лице ни страха, ни удивления. Просто застывшее неверие.       «Не верю, что ты всё таки это сделал.»       О, она знала. Определенно. Просто не верила, что хватит смелости. Даже не попятилась когда он вошел. Подняла бровь, склонила голову и подпустила ближе.       О, Райа определенно ожидала подставы на рабочем уровне, может, перед советом директоров, какой нибудь подлянки испортившей проект, но точно не этого.       Автоматические двери с пшиком открываются, в лабораторию стремительным шагом влетает Лололошка — улыбчивый, с игрушкой в руке, и клетчатой бандане, однако в синем свете сначала не понял что видит, а потому остановился. Кэлхун его понимает. Синий свет в лаборатории делает кровь черной. Для детского мозга, это, наверное, сложно обработать.       Лололошка дергается то назад то вперед, не в силах решить куда ему бежать, но Кэлхун быстрее: в два прыжка оказывается рядом, хватает за рукав — ноги у него всё-таки длинее, — и натягивает бандану.       Лололошка кричит, но напрасно — за окнами тьма уголная, в здании ни души.       Это очень сильно действует на нервы. Кэлхун крепче перехватывает его, и тянется за ножом, однако тот лежит рядом с Раей, он выронил его ещё в самом начале, когда по-звериному прыгал вперед, выставив руки.       Этот назойливый ребёнок кричит и брыкается, Кэлхун берёт его за концы банданы и стягивает, пока не уверенный что ему делать. Стоит ли затянуть на шее? Удушить?..       Ровоам точно помнил что здесь была одна из тестируемых криокамер, и зашарил глазами по столам, по стенам и вот — новенькая, белая! Вытянутая. Решение приходит само собой. Ни о чем не думая, Кэлхун тащит ревущего мальчика туда, запихивает, и когда тот пытается вырваться, бьет по шее. По шее, голове, туловищу, всем чем может дотянутся. На второй минуте Лололошка подозрительно стихает, шмыгает носом, но маму звать перестает.       Две секунды требуется для того, чтобы активировать камеру. Кэлхун её даже не настраивает — и так пойдет. С пшиком камера замораживаеися.       Ровоам Кэлхун поворачивается и устало опирается спиной о криокамеру, проводя рукой по лицу, рассматривая что натворил.       Тишину пустой лаборатории нарушает мирное жужжание вентилятора.