Сатана имеет право на слезы

Что же это со мной? Что за странное чувство, снедающее меня изнутри, как по обычаю бывает в легендарных романах великих писателей, увековечившихся своими творениями, когда самое невинное и чистое, по их скромному мнению, существо, называемое женщиной, терпит муки совести, грызущие ее душу, за подлую измену мужу, пускай и не самому хорошему человеку, с другим мужчиной? Да и где в реальном мире вы бы могли встретить подобное: чтобы женщина, особенно давно не молодая, жалела о своих прекрасных и юных любовниках, которые согласны согревать ее большую роскошную постель каждый вечер. И вот доселе я думал, что только два чувства писатели слишком уж приукрашивают в своих романах — это совесть у женщин и скорбь у Сатаны. Безусловно, мне не были чужды людские эмоции: я столько лет, столько веков прожил бок о бок с этими жестокими, алчными, мерзкими существами, которые довольствовались моей компанией только из-за моего титула и денег, в надежде заполучить мое расположение к себе, чтобы в трудную минуту иметь того, кто без вопросов поделился с ними парой ценных купюр, которые оплатились бы слезными клятвами «о скорейшем возвращении», и знал, что из себя представляет весь спектр человеческих красок, начиная грустью и заканчивая полным равнодушием (к последнему, между словом, я прибегаю довольно часто, но подобное незаметно для их слепых взоров!) Но все же изредка, наткнувшись на особенно чистую, никем не тронутую душу, которая давно уже определила себе место в этом мире и не желает никому настоящего зла, моля каждый вечер Бога лишь об одном — чтоб хлеб был в доме, я ловил на себе их внимательные взгляды, видел гнев их домашних животных при виде меня: правду здесь говорят, что звери всякое зло чувствуют, а потому «своих людей» защитить пытаются. Но настоящие люди не нуждаются в защите от дьявола, они сами по себе являются защитой от меня — о, эти светлые души, мерцающие на фоне яркого неба; мне всегда кажется, что я уже встречал их, что они те самые ангелы, которые некогда стояли по обе руки от Господа своего и наблюдали за его творениями, а теперь оказались снизошедшими на Землю за каким-то важным делом. И я был уверен, оводя все вышеперечисленное мною, что я никогда и ни за что бы не смог проникнуться настоящими чувствами всерьез, не почувствовал бы боли, которая, как в самых сахарных мемуарах, «разъедает ребра изнутри» и превращает тебя в плачущую от страданий лужу, молящую о быстрой и незаметной смерти для своей жалкой душонки, лишь бы перестать чувствовать раз и навсегда, забыться, затеряться среди миллиарда звезд и разучиться думать, ведь по сути самая большая проблема человека в том, что он слишком много думает о себе самом: он думает, на что потратить последние гроши, куда лучше идти просить милостыню, чтоб побольше дали за плачущие глаза, как пережить голод и нападки злой хозяйки, требующей скорейшей выплаты задолжностей за квартиру. Но я не могу думать о таком, потому что мне это не нужно, я могу сделать это все по щелчку пальцев, по одному только внутреннему желанию, и самые светлые умы могли бы быстро разгадать, что души у меня и нет: к чему же может стремиться существо, не имеющее души, а значит не имеющее право на смерть и последующее перерождение? Я связан по рукам и ногам своими собственными путами, я сам себя заковал в кандалы и поставил в центр площади на всеобщее обозрение, но вместо того, чтобы презирать меня, отталкивать от себя, прохожие подходят ко мне в попытках помочь вырваться из ловушки и тем самым лишь запутывают меня сильнее, заставляя давно сгнившие доски впиваться щепками в кожу на моих запястьях. О, слепые глупцы, как вы далеки от познания бесконечности!.. И именно из-за людских пороков я не имел право на настоящую скорбь: я не умел плакать, не умел стенать в моменты ужасной тоски, не умел дрожать от истерики и так далее, и так далее, и так далее; я могу злиться, могу язвить, задевая тем самым болевые точки моих «друзей», которые бы ушли от меня сразу же, как только я обанкротился, могу кричать, рвать и метать, но мое существо не знает боли, оно знает лишь жажду мести за все то, что я получаю каждый день в невозможности ответить тем же, повернуть монету к человеку и сказать: «Вот, попробуй побыть на моем месте, попробуй искушать целыми днями людей в надежде наткнуться на того самого ангела из тысячи, который позволит мне на мгновение очутиться в Его объятиях, вновь ощутить любовь и тепло, коего меня лишило твое существование на этой жалкой планете!» — и пусть, что я не имею право то делать, поскольку, если бы каждый человек знал, кто я на самом деле, то Земля бы давно жила в страхе: запретились бы все сплетни из-за волнения о том, что я могу узнать о них, всех бы постригли под один уровень, сделали копии одинаковых личностей, и это было бы больше похоже на некую революцию против личностей: «Долой былой выбор, даешь всех под одного!» И это было бы самым удобным решением для меня, для моей несуществующей души. А теперь почему-то мне хочется взвыть диким волком, пронзая всю округу своими истошными воплями, символизирующими крики о помощи; «Прошу вас, взгляните, как я на самом деле одинок, как я несчастен, что не имею право стоять рядом с Ним только лишь из-за очередного Его создания, которое должно было стать гениальным, а в итоге стало самым премерзким!» — кричал бы я, если бы моя натура не продолжала удерживать меня самого в руках, не позволяя двинуться с места: я сижу в своем кресле, имитируя расслабленный вид и слушая Джеффри, о, этого дурака-миллионера Джеффри, который должен был бы стать еще одним ангелом, а стал самым ужасным пороком, и теперь сидит напротив меня как ни в чем не бывало, рассказывая о своих последних приобретениях для своей жены, даже не подозревая, что та до беспамятства влюблена в меня, вернее в ту оболочку, которую принято считать за свое собственное «я»: если бы она была влюблена в мою настоящую натуру, то ее бы в скором времени отвезли в клинику для душевнобольных — какой здоровый человек в самом деле захочет добровольно связать свою жизнь с дьяволом! — …И Мэвис Клэр собиралась нанести вам визит в скором времени, — как бы между делом замечает Джеффри, странно размахивая своей правой рукой, и я впервые за последние часы сосредотачиваю свое внимание на теме его пустой болтовни: Мэвис, этот чистой души ангел Мэвис хочет увидеться со мной после всего того, что произошло, после того рокового вечернего случая, когда я впервые упал в ноги к женщине, когда впервые целовал руку этой самой женщине не из желания польстить, предрасположить к себе, но лишь из чувства своей беззащитности перед ее могуществом, перед ее способностями, и ведь я же поклялся сделать так, чтобы мы никогда и ни за что более не пересекались, чтобы у меня не было даже права на искушение такой невинной души, как она, которая теперь собирается отправиться прямо в руки к дьяволу! — Она просила передать вам, что у нее имеется к вам серьезный разговор, и чтобы вы ждали ее к шести часам сегодня: она непременно будет. — я вижу, как Джеффри не нравится произносить это вслух — о, я и сам бы ни за что не хотел говорить о подобном, учитывая еще и то, что в последнее время Джеффри как-то чересчур предрасположен к мисс Клэр — но все равно позволяю себе натянутую улыбку в ответ на подобное замечание, про себя, впрочем, отмечая, что обязательно к шести часам отправлюсь куда-нибудь прочь на несколько минут, в лучшем случае — на несколько часов, ведь о чем бы там не хотела говорить Мэвис, для нас с ней это никак не может закончиться чем-нибудь хорошим. Ангел и дьявол, запертые в одном месте, уму непостижимо, один из нас точно падет в бессилии перед другим, и мое чувство подсказывает мне самому, что эта учесть предоставлена мне.

***

Выпроводив Джеффри на очередной «карточный вечер», я принимаюсь расхаживать по его гостиной большими шагами, обходя каждый угол и в каждом задерживаясь на пару секунд, давая себе время и почву для размышлений о разговоре с Мэвис, которому не суждено состояться: «С чего бы мисс Клэр желать видеться со мной? Она обо всем знает или по крайней мере догадывается, кто я есть на самом деле», — размышляю я, задумчиво оглядывая роскошное помещение вокруг меня в попытках найди где-то здесь ответы на все мои вопросы, коих становится все больше и больше с каждым мгновением, удушающим меня, мое физическое тело, и тем самым выпуская мою сущность. Напольные часы показывают ровно пять тридцать, а значит, что мне стоило бы уже уходит, правда я до сих пор не решил, куда, но был точно уверен, что уберусь как можно дальше, главное лишь было сохранить самообладание и не сорваться, взяв билет на ближайший поезд, доезжающий куда-нибудь до Франции — нет, такого позора моей личности ни за что нельзя было бы допустить, потому что буквально через несколько часов вся английская пресса бы гудела, рвала и метала заголовками «Лючио Риманец внезапно пропал из Англии» или «Таинственное исчезновение одного из самых богатых человек на земле» и так далее, и так далее. Людишкам лишь дай повод распустить язык, а я не мог позволить этому случиться; моя рука накрывает ручку двери, пока в мыслях проносятся сотни, тысячи идей, куда бы я мог направиться, зная, что меня там примут без всяких вопросов, как вдруг прямо на пороге в меня врезаются два внимательно-удивленных глаза. И я забываю всю человеческую речь, видя перед собой Мэвис Клэр, все такую же прозрачную и хрупкую, какой она на самом деле не была, и ее взгляд медленно переходит из удивленного на в некоторой степени грустный и будто бы изучающий, словно она видит меня в первый раз: нам суждено было вновь стать незнакомцами, как я тогда думал, но Мэвис не позволила тому случится, ступив на порог этого дома. — Я чувствовала, что вы попытаетесь сбежать от меня, поэтому решила прийти пораньше. — объясняет мисс Клэр, и я невольно отступаю на два шага назад, пропуская ее в дом: не знаю, что именно заставило меня сделать это вместо того, чтобы продолжать пытаться уйти от ее взгляда, от ее движений, слов, надежд, мыслей… но, как бы я не старался взбушевать свою покорившуюся душу, ее нога касается пола, и из моих рук незаметно утекает главенство над ситуацией, когда я отхожу в сторону, пропуская ее в дом и окончательно лишая себя возможности уйти этим вечером куда-нибудь подальше. Я мимолетом оглядываю Мэвис с ног до головы, будто бы за это время она могла измениться; она же ступает внутрь уверенно, как к себе домой, и ничуть ничего не стесняется, несмотря на свой прелестный характер, поскольку знает, что у меня не хватит силы духа прогнать ее теперь прочь, когда она всего в паре дюймов от меня, и я могу чувствовать легкий запах цветов, который сопровождает Мэвис везде, куда бы она не пошла. Кажется, будто это я пришел в чужой дом, потому что в гостиную вхожу на первый взгляд уверенно, но внутренне чего-то опасаюсь и не сразу догадываюсь сесть в кресло, зато моя неожиданная гостья делает это сразу же: грациозно присаживается на его край, который совсем незаметно прогибается под ее весом, и пристально смотрит на меня, явно ожидая хоть каких-нибудь ответных действий, которые я всегда делаю на публике. Откашлявшись, я пересекаю гостиную широкими шагами, пытаясь вернуть себе ускользающий меж пальцев статус хозяина дома, и как можно более беспечно интересуюсь о цели ее визита, стараясь звучать спокойно и уверенно: — Признаться, Джеффри предупреждал, что вы придете, но при этом не удосужился объяснить причину вашего визита. Мне казалось, что в последнее время вы крайне заняты написанием своего романа, ежели это не так? — между бровей Мэвис залегает неудовлетворенная складка, которую я удосужился видеть лишь один раз за весь период нашего знакомства, да и тогда она была немного разочарована поведением собак, бросившихся на растерзание меня, стоило только подойти ближе; это небольшое изменение в ее ангельском лице не значило ничего хорошого, а наоборот выражало полное разочарование в чьих-либо словах или действиях, но, так как здесь и сейчас были только мы вдвоем, такие чувства в ней пробудил я, и эта мысль заставила меня почувствовать отвращение. Она думала, что я лукавлю — а ведь я мог бы лукавить, но только не с ней, не с ней! — пытаюсь выставить ее в неблагоприятном свете и заставить поскорее покинуть дом; впрочем, от последнего я нисколько не отказываюсь, но тем не менее как-либо задеть ее натуру я не хотел. — Вы поступили крайне странно, и я пришла, чтобы вы объяснились… — голос Мэвис, о, этот мелодичный, прелестный голос самого настоящего ангела, что стоял по правую руку от Господа, я мог бы узнать его из тысячи и тянуться за ним следом, покорно выполняя всякую просьбу, лишь бы он больше со мной говорил. Я чувствую, как отвратительный ком позора встает поперек горла и опускаю взгляд, пытаясь выразить крайнее увлечение запонками на рукавах моей одежды, одновременно с тем придумывая благоприятный для нас обоих ответ, ведь не мог же я просто так сидеть и молчать, но и выдавать правду было бы слишком рискованно; часы мерно тикали в комнате, нарушая молчание, а мы все также продолжали сохранять тишину разговора; она смотрела на меня, я — на свои запонки, и в конце концов расплылся в слабой улыбке: — Всего лишь выпил чересчур много шампанского. Знаете ли, какое бывает у мужчин искушение, когда!.. — Лючио. — я вздрагиваю, и ложь, доселе уверенно вытекающая из рта, замирает вместе со мной, когда я вижу ее внимательные, при этом полные не выраженной скорби глаза, что пытаются взглянуть внутрь меня, снять кожу и утолить свое любопытство, узнав, какого же цвета моя душонка, но в том-то и дело, мисс Клэр, что нет во мне души! Душа есть у святых, душа есть у Него, а я — я пуст, если меня что и наполняет, то злоба: злоба, что бурлит и кипит во мне, не дает уснуть, пробуждает дрожь и дергание левого глаза, что люди называют «нервным тиком»; как мне жаль, что она не сможет узнать этого! — Вы не они, вы не пьете до потери сознания, не пьете, что потом внезапно бросаетесь в ноги и целуете руку. Помнится, вы говорили, что не любите женщин. — Их образ поведения не совместим с моим, вот и все. — поправляю ее я, любопытно склонив голову набок и тем самым пряча разгоревшееся в душе волнение: у Мэвис глаза ясные, как день, и она волнуется за меня, ей надобно знать, почему я, такой женоненавистник, посмел преклонить колени перед ней, над которой половина насмехается, но которую другая половина любит ужасно, любит до смерти, и в это число неожиданно-негаданно вплелся и я. — Не желаете ли вина? Я мог бы… Ее ладонь накрывает мою. Нежно, аккуратно, будто боясь ранить или напугать. Я не сразу осознаю, что произошло, и потому не могу заставить себя подняться с кресла, а лишь осоловело смотрю на ее нежную руку накрывающую мою безобразную ладонь и замечаю, как она заглядывает в мои глаза. Мэвис не нужны слова, она выражает сожаление и желание поддержать через действия, касания и взгляды; но какие же у нее светлые глаза, совсем как ее душа, и все видно сразу, и сразу замечаешь, что и человек-то она замечательный! Даже Джеффри пришлось признаться самому себе в этом, что мисс Клэр — ангел во плоти, но лишь со спрятанными крыльями. Из груди вырывается тяжелый вздох, будто бы непомерный груз моего ничтожного пребывания здесь наконец-то упал, сломал колодки на моих руках и ногах, и теперь я мог бы сделать все, что пожелаю, отправиться обратно к Нему, упасть ему в ноги, поцеловать край Его рясы и горько заплакать, как обычно плачут маленькие дети, пока ангелы Его будут обступать меня и гладить по спине, обнимать, целовать покрытые слезами щеки и успокаивать. Мэвис хочет, чтобы я открыл это все ей, но я знаю, что стоит лишь сказать слово, и она посчитает меня сумасшедшим, поймет, что потеряла здесь слишком много времени впустую и уйдет… Так я мог бы думать, если бы был совершенным слепцом и дураком, а она — обычной женщиной, целующей своего мужа ради дополнительных купюр на шелковые ткани под платья. — Вы ангел, мисс Клэр. Чистый, незапятнанный людскими руками ангел, который прибыл на землю по Его просьбе со своей задачей. Вы любите людей, вы смеетесь над ними, но ваш смех искренен и беззлобен; так смеют смеяться лишь ангелы, которых отправили во имя откупления людских грехов. — мои губы шепчут сами по себе, будто бы Он заставляет меня признаться во всем этом, признаться, что и человеческого во мне столько же, сколько и в обычной грязное свинье. Мэвис смотрит на меня глазами, полными непонимания, но не отталкивает, не пытается кричать, обругивая сумасшедшим, а лишь слегка (только слегка!) стискивает мою ладонь поперек и поглаживает большим пальчиком, подстегивая говорить дальше, потому что ей интересно, ей нужно знать все, до мельчайшей подробности. — Право, Лючио, вы говорите для меня какими-то загадками, и я не совсем понимаю, о чем вы хотите мне сказать… — на моих губах растекается горькая усмешка: конечно, ей никогда не будет дано понять мою скорбь, мою боль, которую я чувствую всякий раз, ведя разговор с этими жалкими существами что зовутся людьми; она и сама осознает гниль некоторых из них, может, даже причисляет себя к их числу (о, невозможно, такого просто не может быть!), но тем не менее она жалеет их, причисляет к мученикам и из раза в раз дает шансы на исправление, которыми они не пользуются. Но это не важно, не сейчас, совсем не сейчас, когда ее пронзительные глаза пытаются прочесть мою душу, я даже смею лелеять мысль, причисляя и ее к числам мучеников, коим я в сущности и являюсь. — И пусть, и пусть, не понимайте, но вы поймете после. Может, когда окажетесь в стенах своего дома, может, через два года или вовсе после смерти. Скажите, вы верите в жизнь после смерти? — я вижу, как она слегка хмурится, все еще пытаясь найти смысл в моих словах, в то время как я продолжаю, уже не в силах остановить поток, вытекающий из моих губ. — Я вот верю. Даже не так, я знаю, что после смерти каждый предстанет перед Ним в попытках откупить свои грехи, чтобы занять место возле Него. Как они глупы! Они ходят в церкви, отдавая деньги продавшимся священникам, исповедуются им и считают, что этого хватит, чтобы Он закрыл глаза на все их бесчинства, обманы, кражи… Они хотят откупиться, дать себе цену, и думают, что это поможет… Меня пробирает дрожь от каждой церкви, если я ненароком замечаю ее на своем пути. Прибежище лжи и обмана, где господствует не Он, а деньги, и даже если туда заходят те, кто в самом деле веруют, они встречают к себе лишь злобу, потому что у таких никогда нет и гроша за душой, а попы и священники таких не любят. Однажды род человеческий сам себя загубит, и тогда вновь придет Он. После этого люди исчезнут навсегда. И, признаться, я об этом мечтаю, перед сном и сразу после пробуждения. Я не хочу, чтобы Его творения были… Такими. Между нами повисает тяжелое молчание, которое я, признаться честно, очень и ожидал: это то время, когда можно перевести дух, впустить свежий воздух в легкие и остудить голову, еще раз пробегаясь по всему и перебирая вышесказанное, в очередной раз осознавая, что сболтнул лишнего, да и не нужно обладать большим умом, чтобы это понять: непонимающий и отдающий ноткой презрения (лично для меня, что невозможно — ангелы не презирают!) взгляд Мэвис скользит по моему перекошенному лицу, и она наконец произносит: — Говоря честно, вы меня очень удивили, Лючио… — ее голос мягкий и плавный, и я готов разрыдаться, как маленький ребенок, и упасть перед ней на колени, и замолить о прощении, чтобы она помогла мне справиться с этим невозможным чувством безнадежности, но все, что мне остается делать — сидеть и слушать. — Никогда бы не подумала, что вы, да-да, именно вы, можете веровать в Бога. Нет, прошу вас, молчите! Я только собралась с мыслями, перед этим слушав вас покорно и внимательно, но теперь послушайте и вы меня. Ее плечи слегка вздрагивают, когда она собирается с мыслями, и я только крепче стискиваю ее ладонь в своей руке, когда мисс Клэр продолжает: — Но ваши слова насчет веры, людей и… Него очень меня тронули. Ваши мысли мне непонятны, ваши взгляды мне чужды, но при этом я чувствую, что у вас есть право ненавидеть это все и желать наконец встретиться с Богом. — складка между бровей распрямляется, и на губах вновь играет очаровательная расслабленная улыбка, показывающая, что Мэвис сложила отдельные кусочки пазла в своей голове и окончательно успокоилась. — Вы, может быть, и вправду дьявол, как я смела предполагать раньше… Не смотрите же вы так, право, я тушуюсь перед вашим взглядом! Было в вас что-то необычное, но не в самом хорошем смысле. Вы были чересчур… Идеальны. Даже для богача. Но знайте же, что вам нисколько не было обязательно так издеваться над собой передо мной, чтобы… — О нет, нет-нет-нет, Мэвис, как раз-таки стоило! — я понимаю, что меня уже не остановить, необратимый процесс запустился: тело само съезжает с кресла, и я падаю перед ней на колени, хватаю обе руки и принимаюсь покрывать из беспокойными поцелуями, зная, что она сейчас уйдет, одернет руки и покинет меня, поэтому я хочу насладиться последними мгновениями пребывания возле такого чистого и светлого существа, но, к моему большому удивлению, мисс Клэр сидит неподвижно, лишь смотрит на меня печально-печально, отчего я не могу удержать язык за зубами. — Так я потому и ушел от вас, я же дьявол, мисс Клэр, дьявол в человеческой плоти! Моя работа — искушать, очернять, показывать Ему, что это не я был не прав, а Его создания почувствовали слишком большую власть, загордились и забыли, кем были созданы. Я не могу оградить себя от своей же работы, понимаете? Но вы: вас не сломить, вы не сломаетесь ни под одной моей манипуляцией, но я боюсь, что перед вами сломаюсь я… Уже ломаюсь! Посмотрите, посмотрите на меня, прямо на меня, да; разве же не я говорил, что женщины мне чужды, что я ни за что не унижусь перед женщиной? Гордитесь, мисс Клэр, вы стали первой! Я роняю отяжелевшую голову на ее колени и вздыхаю, но тут же чувствую, как ласковые женские руки принимаются мягко перебирать мои русые волосы, все время переукладывая их на разный манер, и эта мимолетная ласка заставляет меня вновь расслабиться (хотя бы на немножко!), и Мэвис, воспользовавшись моментом, говорит негромким голосом: — Сейчас, сидя в моих коленях, вы не стали слабее. А если бы промолчали, то и сильнее не стали бы. Вы все такой же Лючио Риманец, и нет ничего смертельного в том, что вы позволили себе слабость. — я напрягаю слух, чтобы не потерять ни единого слова. — И, теперь зная, кто вы такой, я вряд ли вас оставлю. Вы одиноки, Лючио, страшно одиноки, даже если пытаетесь это отрицать. Я готова стать вам другом, даже под угрозой того, что вы продолжите пытаться направить меня на путь ложный. Но будьте покойны: я очень уверенная в себе, и мои очаровательные птички это подтвердят. Я чувствую, как ком в горле становится все больше и больше, а на глазах застывают слезы, но тем не менее поднимаю на нее глаза и… улыбаюсь: открыто, по-детски и спокойно, со знанием того, что теперь возле меня будет настоящий ангел, посланный Им… Может, Он для того его и послал, чтобы моя жизнь была хоть чуточку легче? Пока я приходил в себя и переосознавал все то, что было сказано в разговоре, Мэвис тоже медленно сползла со своего кресла и села на полу возле меня, принявшись стирать большими пальцами мои катящиеся по щекам слезы, и в этот момент я понял, что мы обязаны с ней поговорить. Честно и откровенно.