Октябрь, дождь, кофе

Морозный октябрьский ветер пробирает до костей. Зубы невольно стучат, как у какого-нибудь насекомого-трещётки крылья. Нос то и дело хлюпает. Надоело. Дазай плотнее кутается в промокшее пальто и поднимает голову к небу, подставляя лицо под нещадно бьющие капли. Ливень не на шутку разыгрался. И небосвод часто-часто рассекают полосы молний, а после город сотрясает гром, будто вот-вот сама преисподняя разверзнется и из-под земли полезут всякие гады с рогами, копытами и крыльями. «Неплохо было бы написать что-то в этом роде», — думает Осаму, но тут же мотает головой, отгоняя от себя мысли. Нельзя. Нельзя позволять прошлой жизни пробираться и в эту, когда он только-только покончил со всем и невольно начал с чистого листа. Гром грохочет прямо над головой, и юноша инстинктивно съёживается, обнимая себя за плечи. Холодно. Или его просто морозит. На пустой дороге, на проезжей части, в огромную лужу летят с деревьев последние сухие листья, расплываясь в разные стороны. Где-то через квартал слышится на мгновение вой сирены полицейской машины, но так же внезапно, как и возник, исчезает, растворяется в ночной тиши. Дазай уже и не надеется сесть на автобус. Естественно. Какой дурак-водитель решит тащиться куда-то в такую погоду и такой час. Сейчас все нормальные люди спят себе в кроватях, беззаботно, позабыв обо всём, ведь завтра, кажется, воскресенье. Осаму не знает. Телефон разбитый и лежит в кармане кирпичом, календаря под рукой нет, а на людях лишний раз появляться он не собирался. Возможно, всему виною — его роман, выпущенный совсем недавно и вызвавший бурю разнообразных эмоций, от которых парню хотелось поскорее спрятаться. Просто исчезнуть. Ведь всё надоело. А может, дело было совершенно в другом. Дазай не думал об этом, просто плыл по течению. Хочется просто плюхнуться на землю, расставить руки-ноги в позе звёзды и зарыдать, как малое дитя. Бить ногами по луже, кричать, что «извели, извели совершенно!» и просто ждать смерти. Но он не так низко пал. По крайней мере, пока. Прислоняясь к холодному стеклу автобусной остановки, Дазая пробирает сильная дрожь. Мокрая одежда липнет к телу, ненавистный дождь тарабанит по лицу. Он что, грёбаный барабанщик, или как? И ему инструментом обязательно было выбирать уставшего от жизни, промокшего и замёрзшего парня? Осаму трясёт головой, пытаясь отогнать зверскую усталость. В животе урчит. Голова раскалывается. Хочется спать, есть, да просто в тепло. Хочется домой. Но туда он уже не вернётся. Сгорело всё к чертям: и рукописи, и дорогущий ремонт, и... все воспоминания. И всё благодаря ему самому, решившему раз и навсегда поставить крест на прошлом. Внезапно тишину разрезает приближающееся урчание автомобиля. Синий Lexus LC500, рассекая темноту светом фар, медленно подъезжает к автобусной остановке и тормозит, элегантно скользя по асфальту. Дазай удивлённо вскидывает брови, но тут же, подумав о чём-то, вжимается в самый тёмный угол, затаивая дыхание. Но тем не менее не спускает глаз с Лексуса, закусывая губу, когда дверца открывается и из салона показывается силуэт. — Думал, мне показалось, а здесь и правда человек, — с усмешкой говорит незнакомец. Но этот голос, боже... По спине Дазая бегут мурашки, но явно не от холода. Слегка хриплый, но бархатистый голос, ласкающий слух. — М-могу чем-то помочь? — Дазай вздрогнул от резкого порыва ветра, и запланированная уверенной речь вышла, скорее, едва ли не жалостливой. — Это я хотел спросить, — водитель вновь усмехнулся и подошёл ближе. В свете тусклого фонаря промелькнули рыжие пряди, когда он шагнул, оказываясь чуть ли не впритык и внимательно вглядываясь в лицо Дазая. Осаму молчал, обдумывая все возможные сценарии. Этот рыжий мужчина мог бы быть кем-то, кого отправили на его поиски. Или, может быть, он просто один из сумасшедших фанатов Осаму, и сейчас сходит с ума от того, что «поймал» кумира одного, да ещё и ночью. И живым. Но прежде чем он успел накалякать в мозгу ещё хоть одну теорию, незнакомец снова подал голос. — Я видел тебя здесь несколько раз за сегодняшний вечер, пока проезжал мимо, — он наклонил голову и слегка нахмурился, видимо, тоже что-то обдумывая. — И сейчас вижу, как дрожишь. Ждёшь кого-то? В такую-то погоду. — Не важно, — слова вырвались сами по себе, и Дазай опустил голову, отводя взгляд. Не хватало ещё говорить с этим... — Пьёшь кофе? — А? — Кофе. Или чай? Я угощу тебя. — Я, вроде, не похож на того, кого можно принять за нуждающегося. — Ты не так понял, — он усмехнулся. — Я хочу помочь не как.. Короче, мне просто показалось, что ты в беде. Если ошибся, прости, — рыжий неловко почесал затылок и развернулся на пятках, собираясь возвращаться к машине, но внезапно ощутил хватку на своём плаще и остановился. Дазай всё так же стоял в тени, и в свете фонаря было видно лишь тонкую руку с задравшимся рукавом пальто, из-под которого виднелось забинтованное запястье. Поймав себя на том, что схватился за парня, он медленно разжал пальцы, выпуская из хватки плащ и опуская руку. — Согреешься у меня, подсушишь одежду — и можешь идти, куда глаза глядят. Так что ты, едешь? — Я к незнакомым в машину не сажусь, — Дазай по-детски надул губу, и это ясно читалось не только на его лице — в интонации. — Что ж, тогда я Чуя. Накахара Чуя, — и рыжий протянул руку.

***

Ещё и месяца не прошло с тех пор, как интернет взорвало пугающее известие. Заголовки с яркими красными буквами тут-там будто назло попадались на глаза: «Дазай Осаму, талантливый писатель, покоривший весь мир в свои двадцать два, совершил самоубийство, сбросившись в водосточный канал. Тело до сих пор не найдено». И сейчас Чуя, поглядывая в зеркало, поджимал губы, понимая, что на заднем сидении его крошки — не кто иной, как Дазай. Тот самый, который около месяца считается погибшим. Возможно, это просто галлюцинации. Накахара устал, и не мудрено, что разрядившийся мозг мог подкинуть такую вот шутку. Неделя без сна, работа-работа-работа, кофе по утрам и вечерам — сколько чашек каждый день, хрен его знает. Но Дазай казался реальным. Его прикосновение было вполне себе осязаемым. И даже если это его призрак, неупокоенная душа, застрявшая возле той треклятой остановки, то Чуя... он сердечно просит прощения за беспокойство. — Эй. Голос Дазая вырывает рыжего из размышлений, и он кидает быстрый взгляд в зеркало, встречаясь с кофейными глазами. — Что? — Почему ты назвался... этим именем? — Дазай говорил негромко, но Чуя в этот момент специально уменьшил громкость музыки, весь обращаясь во внимание. Так что произнесенные слова он услышал отчётливо. — А ты не ожидал встретить героя своего романа, м? — улыбка сама собой ползёт по лицу Накахары, и он не сдерживается, испуская довольный смешок. — Или не веришь, что настоящий Накахара Чуя, убийца нескольких десятков человек, заманил тебя в свою машину? — Так ты узнал меня? — Пф-ф, — Чуя вздохнул, притормаживая на светофоре. — Тебя только это волнует, Дазай? Я миллиард раз видел твоё лицо. В объявлениях, в новостях, в газетах, в досье, которое предоставил мне заказчик, — на этих словах он усмехнулся, крепче сжимая пальцы в кожаных перчатках на руле. — Ты всё-таки моя цель, господин писатель. — Что ты... — Дазай сглотнул, ощущая, как по позвоночнику ме-едленно ползут мурашки. Как страх вперемешку с восхищением генерируются в крови. — Так ты серьёзно..? — наконец, на выдохе спрашивает он, вжимаясь в спинку сидения. — Ну типа, — Чуя усмехается, и оскал расползается по лицу. — Конечно, я не тот самый Чуя, о которым ты написал роман. Хах. Сумасшедший маньяк, только и желающий, что убивать да разрывать с особой кровожадностью. Не-а. Я всего лишь хладнокровный убийца, не более. — И ты так просто сознаешься в этом? Ты не настолько глуп. — А ты не настолько живой, чтобы рассказать кому попало обо мне, верно? Дазай не ответил. — Слушай, опережая все твои вопросы, скажу... — Убей меня, ладно? — перебил Дазай. — У меня не вышло утопиться, но от руки профи уж точно должно... — Не собираюсь. Чуя надавил на газ, ускоряясь, и ночную Йокогаму на долю секунды рассёк оглушительный рёв мотора, который, впрочем, затих столь же быстро, как и возник. Осаму замолчал, слегка нахмурившись, и отвернулся к окну, погружаясь в мысли. Но на самом деле он не думал вообще ни о чём. Даже о том, что сидит в машине у чудовищно опасного человека. Лексус вскоре въехал на подземную стоянку многоэтажки, сразу же пристраиваясь на своё место. Фары потухли, мотор затих, и через какое-то время подземное помещение вновь погрузилось в ночную тишину. — Давай так, Дазай, — Чуя вытянул руки, потягиваясь, и сложил их на руль. Голова устало опустилась поверх них. — Во-первых, я не тот человек, который хотел бы убить тебя. Да, заказ. Но, к твоему счастью, к назначенному заказчиком сроку ты уже был мёртв. Если верить новостям, конечно. Вот же твои конкуренты обрадовались! Во-вторых, я не убиваю просто так, без надобности. Хотя тебя бы хорошенько отодрать за написанную чушь, серьёзно. Я не какой-то сумасшедший киллер, как ты описал, я простой человек, как и ты, как... как, к примеру, водитель автобуса или президент. Нет. Без приказа, поверь, курок не спущу. Он сделал паузу, разворачиваясь и наклоняя голову, чтобы смотреть Дазаю прямо в глаза. — А в-третьих... Твои книги, а в особенности последняя, до дрожи любит моя дочка, — он судорожно выдохнул и криво улыбнулся. — Не знаю, как она читает их, да и понимает ли вообще суть — даже я порой не вдупляю, — но ты её кумир. Она была бы рада увидеть тебя вживую. — Вот как... Дазай опустил голову, упираясь взглядом в колени и не желая встречаться глазами с Чуей. Почему, почему именно сейчас румянец предательски окрасил щёки! Именно в тот момент, когда Накахара уже вылез из машины, открывая теперь дверь и для Осаму. Почему только сейчас Дазай осознал, насколько чертовски красив главный герой его романа. Он ведь не знал, как выглядел Чуя, ни разу не видел его лица, но всё равно, как в бреду, писал предложение за предложением. Он был помешан на нём. И сейчас самые тайные желания вот-вот готовы взорваться фейерверком и сбыться. Ведь Чуя! Он здесь, протягивает руку, приглашая к себе домой. Рыжие пряди в тусклом свете ламп таинственно блестят, а голубые глаза... это точно сапфиры, бросающие блики на окно витрины самого элитного магазина. — Ты идёшь? Дазай? Но слова слышаться словно сквозь плотно прижатые к ушам ладони. Осаму моргает медленно и по-совиному, чувствует, как проминается сидение, когда Чуя ставит руки по обе стороны от его тела, и внезапно в глазах темнеет, а тело, на миг став каменным, превращается сразу же в пёрышко и словно куда-то падает. — Эй! Эй, Дазай!?

***

Открывая глаза, Осаму первым делом делом видит склонившегося над собой Накахару, чей взгляд был... тревожным? Приподнимаясь, Дазай понимает, что сидит на кровати, укрытый тёплым одеялом и обставленный со всех сторон подушками. — Ты свалился в обморок, — со вздохом сказал Чуя, рукой убирая чёлку назад. — Я уж думал, ты коньки отбросить решил, напугал. — Я не хотел, — Дазай виновато улыбнулся и хотел было слезть с постели и размяться, как тяжёлая рука придавила его к матрасу, накрывая до шеи одеялом. — У тебя ужасный жар, ты в курсе? — Накахара смотрел серьёзно, и под этим взглядом брюнет весь сжался и натянул одеяло до носа. — Выпей жаропонижающее и поспи. — А кофе? — Чего? — Ты обещал угостить меня кофе. Там, на улиц- а... а...Апчхи! — Тебе только кофе не хватало сейчас, — Чуя покачал головой. — Чай с лимоном, и только потому, что тебе нужно больше пить. И спать. Понял? — но, поймав на себе умоляющий взгляд — как у котёнка, честное слово! — лицо Чуи смягчилось, и он вздохнул. — Если жар спадёт до утра, получишь кофе, обещаю. Он встал, бросил напоследок взгляд на больного и вышел из комнаты. Дазай, прикрыв глаза на секунду от усталости, почти сразу же провалился в дрёму и даже не заметил, сколько времени прошло, когда его мягко толкнули в плечо и разбудили, протягивая большую чашку с горячим чаем. Осаму без слов, только кивнув в знак благодарности, сделал несколько глотков, прикрывая глаза. Руки подрагивали. То ли от болезни, то ли от волнения. Ведь Чуя... Его мечта сидит рядом, на кровати, и предлагает чай. Это Чуя... И он именно такой, о каком Дазай мечтал всю свою жизнь. Заботливый, нежный... Пусть с момента их знакомства прошло не больше двух часов, но сердце подсказывало, что Накахара совсем не тот, кем является на самом деле. Он чувствовал, что под маской хладнокровного убийцы скрывался невероятно комфортный мужчина. — Не сон ли это всё? — вслух задал вопрос он, расплываясь в довольной улыбке. — Хэй, ты в бреду, о чём ты? — Ты... настоящий? Или я... уже... умер... — Живой ты, не беспокойся. И я живой. Я здесь, видишь? — Чуя протянул руку, касаясь холодных пальцев Дазая и переплетая их со своими. — Тебе нужно отдохнуть сейчас, спи. И он, встав с кровати, забрал из чужой руки чашку, отставил её на прикроватную тумбочку и потушил свет, оставляя гореть лишь ночник. И Дазай был безумно благодарен наступившей темноте, ведь теперь нельзя было разглядеть его раскрасневшиеся от смущения щёки, когда он понял, что вся его мокрая одежда развешена на сушилке в углу комнаты, а он лежит в одних только боксёрах. Натягивая одеяло чуть ли не на голову, он поджимает губы, пытаясь сдержать рвущуюся наружу улыбку, и моментально засыпает, вымотанный болезнью.

***

Утро даёт знать о себе визгом чайника, и Дазай, едва разлепляя глаза, сначала шарахается, не понимая, где оказался. Но вскоре в мутном сознании начинают мелькать фрагменты прошлой ночи. Холод, дождь, Лексус, Чуя... Может, ему просто приснилось, а сейчас он, после пьянки, о которой, наверное, даже не помнит, лежит дома у какой-нибудь незнакомки, пойманный в сети её таинственным взглядом. Но нет, нифига это не сон. Дверь открывается, и на пороге появляется девочка лет тринадцати, с такими же рыжими, как у Чуи, волосами и яркими голубыми глазами. Она сначала заглядывает из-за косяка, но, заметив, что гость не спит, прячет руки за спину и крупными шагами заскакивает в комнату. — С добрым утром, Дазай-сенсей! — она лучезарно улыбается, но глаза глядят лукаво и как будто бы со смешинкой. — Вам лучше? Я Мизуки, дочка... Впрочем, наверное, папа уже всё рассказал, я могу не углубляться в подробности? Вы мне очень-очень нравитесь. В общем, я давно хотела встретиться с вами и... Она болтала быстро-быстро, что Дазай, не до конца ещё отошедший от сна, едва понимал её, периодически кивая и улыбаясь в непонятках. Вскоре в комнату вошёл и сам Чуя, с волосами, собранными в пучок. Чуя, в домашней чёрной футболке и пушистых штанах... Если это сон, Дазай хотел бы никогда не просыпаться. Сказать, что брюнет потерял дар речи, будет явно мало. Он просто перестал дышать, во все глаза глядя на это божество. Серьёзно. Так восхищаться кем-то уже ненормально. К тому же, незнакомым человеком. И опасным. Но, скорее всего, его сокрытые в глубине души чувства так распалила болезнь, так, что Дазай уже просто не в силах мыслить разумно. Мозг отказывается принимать тот факт, что перед ним — самый разыскиваемый киллер во всей Японии, и вместо стандартных реакций на сохранение собственной жизни в голове взрываются фейерверки, а в животе вот-вот изо всех дыр полезут бабочки. «Несомненно, всё дело в болезни», — думал Дазай, а сам без малейшего опасения уже принимал из чужих тёплых рук чашку и, шмыгнув носом, вдыхал едва различимый из-за насморка запах кофе. — Вижу, тебе лучше, — улыбнулся Чуя, присаживаясь на кровать возле подушек и прислоняясь губами ко лбу брюнета. — Температура спала, и ты уже не дрожишь, так что. Всё-таки кофе, а не чай, я полагаю? Улыбнувшись в ответ, Осаму кивнул, делая маленький глоток. Горячо. Но так приятно обжигает. Прямо как и осознание того, что он, кажется, влюблён до беспамятства в этого рыжего незнакомца, который, по факту, и не незнакомец вовсе. От этих мыслей в душе разливалось тепло, а щёки непроизвольно розовели. — Знаешь, Накахара. — Чуя, окей? — Чуя... Я ведь писал роман не для того, чтобы обидеть тебя, не думай, — заметив, как Чуя со смеху прыснул, он и сам не сдержал спешка и негромко хихикнул. — Я писал его с единственной мыслью: найти тебя. Думал, тебе вряд ли понравится вся та брехня, и ты непременно захочешь снести мне голову. И даже сам отыщешь. Я тогда... искал вечного покоя. Но, выпустив книгу, понял, что мне стыдно будет даже смотреть тебе в глаза перед тем, как ты убьёшь меня. — И поэтому ты решил сигануть в канал? — Чуя выгнул бровь и изобразил удивление. — Возможно, ты и прав, — задумчиво ответил Дазай, опуская взгляд на чашку и рассматривая незамысловатые узоры от расплывающегося молока. — Впрочем, я и сам не знаю, что мною тогда руководило. — А я рада, что всё обернулось именно так, — подала голос Мизуки, лучезарно улыбаясь. — Папа и правда искал вас, потому что давно— — Не пора ли тебе оставить нас, юная леди? — Накахара слегка нахмурился и кивнул ей в сторону двери. Дочка, вспыхнув, поспешно встала и скрылась за дверью. И до слуха обоих достигли её отдаляющиеся шаги и нескрытое хихиканье. — Не бери в голову, Дазай, — он вздохнул и с ногами залез на постель, усаживаясь по-турецки. — Её бы воспитать по-девичьи следует, да поздно уже. Слишком она... взрослая. — А сколько тогда тебе? — внезапно спросил Дазай. — Гм... Тридцать пять. — А выглядишь на семнадцать. Воцарилось молчание. Чуя слабо улыбнулся и кивнул каким-то своим мыслям, переводя взгляд на окно. Дождь тарабанил по крыше, бил в окно, и Дазай только сейчас обратил на него внимание, до этого будучи сосредоточенным лишь на своём златогривом собеседнике. Чуе хотелось рассказать ему всё. Абсолютно всю свою биографию, начиная с рождения и заканчивая своей встречей с Дазаем. Хотелось поведать трагическую историю подростковой любви, не оставляя в стороне факт того, что его первая возлюбленная, мать Мизуки, совершила самоубийство вскоре после рождения девочки. А причиной тому — Накахара. Она просто не смогла принять и понять тот факт, что Чуя крушит жизни. Не смогла понять, как такое может привносить краски в его серую жизнь. Не смогла смириться с тем, что любовь всей её жизни — мерзкий убийца. И просто повесилась. Мизуки знала эту историю, и каждый раз, заставая отца в одиночестве смотрящим на единственную её фотографию, нежно обнимала его, шепча, что в этом нет его вины. «Ты не виноват, пап». И от этих слов, хоть и немного, но становилось легче. И сейчас Чуя отчаянно желал впустить в жизнь ещё одно солнце, не дать ему потухнуть так же, как и ей. Хотелось засыпать Дазая всевозможной любовью, окружить заботой и лаской. И, признаться, он и сам не в курсе, откуда в остывшем сердце вдруг взялось столько жара. Не сможет объяснить никому, даже себе, почему хочется просто заботиться о нём, как о бездомном котёнке. Просто... хочется дать понять, что он не одинок больше. И если бы Чуя был фанатом фантастической литературы, он бы описал это чем-то вроде воссоединения родственных душ, связанных красной нитью судьбы. Или как-то так. Но суть в том, что этот кудрявый комочек солнца, едва не потухший там, под дождём, он вновь пытается разжечь. Пускай для начала это будет просто чашка горячего кофе. Он обязательно обнимет Дазая, прижмёт к груди, чтобы согреть, и скажет что-нибудь вроде: «ты нужен мне, Осаму, живи». И сейчас никто из них даже и не представляет, что именно в этот момент и зарождается то самое светлое, самое тёплое чувство в их сердцах, которое невозможно будет искоренить вовек. Пускай Чуя не самый подходящий человек, с кем в одном предложении было бы гармонично использовать слово «любовь», но он очень, очень хочет попытаться вновь. И сейчас никто из них: ни Дазай, ни Чуя, ни его милая дочка не знает, что совсем скоро они станут настоящей семьёй, и судьба наконец-то принесёт в их жизни белую полосу. Одну на троих. И это не счастливый конец, как бывает в добрых сказках. Это — счастливое начало.