Кенни Валентайн и...

*** Поезд, окутанный клубами тумана и дыма, словно пыхтящий трубкой джентльмен, нёсся во весь дух сквозь вересковые поля Уэлда. Порой паровоз издавал хриплые ворчливые гудки, разгоняя пролетающих прямо над ним птиц, словно бранясь с надоедливыми сороками. Вокруг смеркалось, из окон вагонов лился приятный желтоватый свет, приглушённый красными плотными портьерами. Первый осенний иней покрывал траву, а внутри, в купе, было тепло и уютно. - Нет, ну если ты ставишь вопрос таким образом, то я думаю, что именно шумеры попытались построить Вавилонскую башню, - Кенни воззрился на Лувиса и импозантно выпустил сигаретный дым. - Тогда это им мы обязаны учением миллиона языков, - заметил светловолосый парень, клубочком свернувшийся в углу полки. Лувис молча покосился на друга и медленно поднёс сигарету ко рту, не удосужившись даже до конца приоткрыть веки. Кенни ради приличия хихикнул – у Дилана было плохо с чувством юмора. - Нет, ты послушай, Валентайн… - Лувис самоотверженно ринулся в незаконченную дискуссию, потому что видел, что друг не убеждён. От вздорного характера мистера Лувиса Кенни спас стук в дверь купе. Бросив на друга косой взгляд, предупреждающий о молчании, Кенни встал и открыл дверь, издав радостный вскрик: - Мистер Атталь! Рад Вас видеть! - Взаимно, юноша, - высокий брюнет улыбнулся и заглянул в купе: - Могу я присоединиться к вам? - О да-да, конечно! – засуетился Кенни. Он поспешно отошёл в сторону, давая преподавателю пройти. Мужчина шагнул внутрь, качнув портфелем, который держал в правой руке. Дилан и Лувис переглянулись, пряча ухмылки. Появление мистера Атталя в их купе было не только ожидаемым, но и традиционным – химик и историк, он был любимым учителем Кенни. Ещё с первых учебных дней у них образовалась какая-то потрясающая космическая связь, которую некоторые индивидуумы называли «искрой», некоторые – отношениями. Однако, то, что творилось между ними, можно было охарактеризовать скорее полнейшим и безусловным пониманием, и так же – уважением и восхищением. Кенни был далеко не глупым мальчиком, и мастер это ценил. Мистер Атталь, в свою же очередь, имел такой приличный багаж знаний, какого не было ни у одного учителя в школе. Он потрясающе интересно рассказывал материал, и его уроки с самого начала стали для Кенни чем-то вроде смысла жизни. Он хорошо помнил то первое занятие, с которого всё началось – первый класс, шумные одноклассники, любопытный рыжий щекастик сидит за первой партой и ждёт преподавателя. И тут входит Он. Мистер Атталь явился им высоким, худым и довольно жилистым. Его утончённые кисти покрывали тонкие синие венки, они обхватывали его руки, будто крепкие тёмные нити какой-то неведомой силы переплетались у него под кожей. К тому же он оказался счастливым обладателем тонких и невероятно длинных пальцев, суставчатых и хрупких, словно лапки паука. Пальцы его настолько казались выточенными из мрамора, что порой было страшно сильно пожимать ему руку – вдруг случайно сломаешь. Мистер Атталь носил только английские костюмы-тройки, обязательно с галстуком, зачёсывал пышные чёрные кудри на бок и нарочно придавал форму своим густым кустистым бровям. Оливковые глаза, огромные, словно у древнегреческой статуи Давида, смотрели из-под этих бровей цепко, внимательно, всегда будто бы немного требовательно, оценивающе, пытливо. Губы, яркие, выразительные, почти всегда пребывали в некой исполненной достоинства усмешке. Изысканный нос Зевса венчал эту божественную красоту. - Какие надежды на будущий год, молодые люди? – мистер Атталь устроился на сидении рядом с Кенни и оглядел учеников пристальным взглядом, отчего настроение у Дилана испортилось – он надеялся как можно позже начать думать о ненавистной учёбе, которая приносила ему больше страданий, чем удовольствия. К тому же, он побаивался этой неестественно-божественной, классически выверенной идеальной греческой красоты – ему казалось, что человек с такой внешностью не может быть совсем нормальным. Что до Лувиса, то он полностью проигнорировал слова учителя. Вся его поза выдавала презрение, нежелание уделить хотя бы капельку внимания новому собеседнику – откинувшись на спинке сидения, сложив руки на груди и прикрыв глаза, юноша демонстративно давал всем понять, что ему наплевать на присутствие мистера Атталя – вне школы (как и в ней, в прочем) учителя не являлись для него авторитетом. - О, сэр! – Кенни оживлённо развернулся к преподавателю всем корпусом, от волнения собирая волосы в небольшой хвост на затылке, чтобы пряди не лезли в глаза при разговоре. – О, сэр! Я как раз хотел поговорить об этом с вами! Для Кеннета Валентайна мистер Атталь был наставником – человеком с опытом и пытливым, хитрым умом, который всегда готов дать совет, если попросят. Кенни привык обращаться к его мнению по любому поводу и часто любил обсуждать с ним все свои сомнения, внезапные идеи, интересные мысли – ещё ни разу слова учителя не подвели его. Теперь же он ехал в школу в надежде до начала учебного года успеть обсудить с преподавателем предметы, которые он выбрал на этот год, чтобы послушать, что он скажет. Мистер Атталь преподавал у них химию, в особенности затрагивая раздел ядов, противоядий и пятновыводителей, и историю, отдельное место отдавая средневековью и геральдике. Кенни очень нравились эти предметы – это было чем-то похоже на магию, на какое-то совершенно неподвластное разуму влияние частиц друг на друга, будто бы мир вокруг нас живёт по другим, каким-то совершенно своим законам. Часто ему казалось, что химия и история в чём-то похожи, но, когда он пытался объяснить это кому-нибудь, у него не получалось донести свои ощущения. Однако стойкое чувство родства этих двух наук не покидало юного учёного на протяжении долгих лет. И это восхищало и ужасало его. Мистер Атталь преподавал химию, относясь к ней, как к совершенной поэзии бытия, преподнося её как космос, маленькую вселенную, заключённую в стекло колб. История же являлась для него музыкой – стройной закольцованной композицией, картиной из звуков и голосов. Его серьёзность веры, его глубокое уважение к своему делу и к предметам, которые он с такой серьёзностью преподавал, сыграли свою роль. Кенни, искренне проникшийся, был на курсе лучшим в химии и истории. - Я выбрал продолжить углублённо изучать историю, взяться за астрономию, музыку, литературу и геральдику. Как вам этот набор, сэр? Я хотел бы услышать ваше мнение. - Думаю, Вы правильно поступаете, что оставляете историю, - протянул Атталь чуть томно и слегка задумчиво. – Те, кто отказываются от неё, как только предоставляется возможность – ведут себя недальновидно. Они считают, что в этом мире углублённое изучение истории не нужно, но это не так, ведь, как мы знаем, - история имеет свойство повторяться. Кенни кивнул, да так воодушевлённо, что из причёски выбилось несколько рыжих прядей. - Музыка и литература также является достойным выбором. Развитие души столь же важно, как и развитие мозга. А что касается астрономии… Астрономия – это же почти химия, правда? – он лукаво улыбнулся, чуть наклонив голову на бок. – Только масштабы работают в обратной, увеличенной во множество раз пропорции. - Я тоже так подумал, сэр! - Это прекрасные предметы, Кенни, я полностью поддерживаю и одобряю Ваш выбор, - Атталь церемонно, отточено кивнул. – Но Геральдика, Валентайн? Зачем она вам? - О, сэр! Мне всегда было интересно копаться в гербах старинных семей Англии, Ирландии, Франции! Вы не представляете, как меня это всегда притягивало к себе. Мне всегда хотелось как следует разобраться в её принципах и законах, и когда у нас в школе появилась такая возможность – я не мог отказаться от неё, сэр! - Что ж. Если это не будет отнимать у Вас слишком много вашего драгоценного времени – оно вам понадобится в последних классах, уж поверьте, друг мой, - то почему бы и нет? В конце концов, не всё же изучать серьёзные науки о природе, душе и мозге человеческом, верно? – он позволил себе подмигнуть, но и это у него вышло так, будто бы сам бог сошёл со статуи, чтобы приободрить своего младшего брата человека. - Да, сэр! – Кенни расплылся в веснушчатой улыбке, от чего в уголках губ у него появились небольшие ямочки. – Я думаю, я уверен, - поправился он, - что я справлюсь, сэр. Это предпоследний год в школе, и я хочу взять от него всё. Честно говоря, - покрытое тёмными веснушками лицо Кеннета вдруг помрачнело, - время так стремительно пролетело. Я никогда не думал, что это случится так быстро. В начале обучения, да и потом, каждое первое сентября, мне… мне казалось, что впереди ещё целый вагон дней, месяцев, лет. Но ведь два года… два года. Это ведь так мало. - В колледже тоже будет неплохо, поверьте мне, юноша. Может, даже лучше, чем в школе, - убедительно произнёс мистер Атталь. - Не думаю, - скептически вставил Лувис и снова замолчал. Он не горел желанием активно поддерживать светскую беседу, которая, по его мнению, была лишь пафосным наигрышем. По крайней мере, со стороны преподавателя. - Там вы будете изучать ремесло, которое выберете сами, обретёте своё призвание. Это гораздо интереснее, чем просто набирать предметы в выпускные классы, поверьте мне. Несомненно, вы будете скучать по школе, но послушайте меня, молодые люди – задержитесь вы здесь на ещё один год, вам бы уже надоело. Мудрые говорили, что уходить надо тогда, когда у тебя ещё есть, что сказать, а заканчивать трапезу – когда всё ещё слегка голоден. Не стоит переедать и не стоит пресыщаться. Приятных впечатлений от этого больше не станет. Уж поверьте моему опыту. А если будете так скучать, Кенни, - он повернулся в сторону юноши, - всегда можете стать преподавателем, как я. - Вы вернулись в Гринвурд потому, что скучали? – спросил Валентайн, затаив дыхание. Ему казалось, что слова, которые произнесёт сейчас мистер Атталь, прозвучат для него судьбоносно. Учитель задумчиво посмотрел куда-то вдаль, туда, где за окном поезда пробегали бесконечные серо-фиолетовые поля, укрытые сгустившимся вечерним воздухом и белым, плотным, словно вата, туманом. С минуту он молчал, казалось, погрузившись в воспоминания, а может быть, он просто обдумывал ответ или же рисовался. Он знал, как красиво он может выглядеть в такие минуты – и не упустил возможность изобразить нечто прекрасное в виде своего задумчивого профиля. Лувису этот фарс показался уже перебором, поэтому он решительно закрыл глаза – лишь бы не видеть. - Да, - медленно сказал Атталь, словно выныривая из воспоминаний. – Да. В этой школе произошло…столько всего…что я… я не мог не вернуться. Я пытался забыть, я долгое время работал за границей, однако Гринвурд всегда звал меня обратно. Я всегда старался найти повод навестить школу – очередной праздник, очередная встреча выпускников, очередной день открытых дверей… а потом…потом я не смог себе лгать. И вот однажды я вернулся «на совсем», так, чтобы школа никогда больше не отпускала меня. Но это единичный случай, - он перевёл взгляд на Кенни. – Совсем не у всех так. Лувис фыркнул и сполз по спинке дивана, устраиваясь лёжа – он считал все эти сантименты обычным наигрышем. - Я тоже вернусь, - уверенно сказал Валентайн. – Чтобы преподавать, как и вы. - Тебя ждёт большое будущее настоящего блестящего следователя, - мистер Атталь слегка нахмурился, отчего у Кенни по спине побежали мурашки восхищения. – Не стоит губить его лишь из-за своих чувств. Послушай, Кенни. Ты крайне подвержен своим эмоциям, и это может однажды тебя погубить. Твои эмоции никогда не должны заглушать твой разум, никогда. Всегда слушай голову, а не сердце, и тогда останешься в выигрыше. Ты станешь отличным исследователем, Гринвурд же не принесёт тебе никакой славы! Мистер Атталь запнулся, сбившись из-за пристального взгляда Кенни. Юноша смотрел слишком внимательно, слишком серьёзно, и это испугало преподавателя. - Что? – тот не выдержал душераздирающего взгляда ученика. – У меня что-то… - он нервно провёл по губам длинными пальцами, боясь, что где-то на лице осталась крошка от недавно съеденного сэндвича. – Что случилось? - Мы же с вами больше не увидимся, - медленно выговорил Кенни. – Химия и история в этом году заканчивается, начинаются профильные предметы. Учитель отмер и облегчённо улыбнулся – ему показалось, что Валентайн сейчас скажет нечто более страшное и непоправимое. - Мой кабинет всегда открыт для тебя, - он похлопал юношу по плечу. – Приходи хоть каждый вечер, будем пить чай и обсуждать всякие новости. К тому же, - по греческому лицу Атталя пробежала победоносная улыбка, - я буду преподавать у вас астрономию. Кенни сентиментально ахнул, вплеснув руками, будто девчонка. - О, сэр, профессор! Это просто волшебно, чудесно, восхитительно! Я так рад – вы будете вести столь интересный предмет! Это сможете сделать только вы, я уверен! О, сэр, я рад! - Я вижу, - благосклонно улыбнулся мистер Атталь. – Что ж, джентльмены, думаю, я отлучусь, - поезд как раз притормозил на одной из пригородных станций. – Остановка. Кому-нибудь взять что-нибудь в киоске? - Кислые тянучки, пожалуйста, - попросил Кенни. – Пожалуй, это единственное, что способно меня сейчас привести в норму. - Пива, - бросил Лувис. – Купите нам пива, мистер Атталь, и не парьтесь. - Однажды ты дошутишься, - пообещал ему учитель и вышел. - С нетерпением жду наказания, - бросил ему вслед парень. Кенни хихикнул. Дилан поёжился. Кенни Валентайн был веснушчатым мальчишкой шестнадцати лет отроду, и числился на курсе мистера Пинкертона вот уже седьмой год. До крайности любопытен и пытлив. Отзывчив, добр, весел, да к тому же не ханжа – идеальный друг для всех и каждого. Он был готов помочь любому, кто прибегал к нему в ночь перед экзаменом, бескорыстно раздавал друзьям шпаргалки и готовил их к контрольным. Он был готов до ночи просидеть в библиотеке, объясняя тебе систему окончаний в латыни. Он был готов потратить целый день, тренируя тебя по нормативам для физической культруры. Шутливый, однако, умеющий вовремя стать серьёзным, имеющий на всё своё собственное мнение – порой его считали вздорным мальчишкой, потому что, если он не был согласен со словами преподавателя, он тут же встревал в спор. Его друзья – Дилан Потстэр и Лувис Дайсон, - были не такими любимыми, как он сам. Они всегда ходили втроём – блондин, брюнет и рыжик. Дилан был тихим, молчаливым, закрытым парнем, поэтому он с трудом разговаривал с теми, кто не принадлежал к кругу его друзей. У него было доброе открытое лицо, и он носил очки в прозрачной пластмассовой оправе. Во внеучебное время, Дилан облачался в свитера коричневых, оранжевых и жёлтых цветов, почти всегда носил с собой какую-нибудь книгу, названия которой никто никогда не мог разглядеть, и опускал глаза в пол. О нём невозможно было сказать ничего, кроме «серая мышь», но это если не знать его по-настоящему. Лувис же был полной его противоположностью – черноволосый, с прямыми, подвижными чертами лица. Он плевать хотел на школьную форму и всегда ходил в чёрных брюках узкого покроя и таких же тёмных рубашках. В ушах он, вопреки всем правилам приличия, носил серьги, его длинные пальцы обхватывало множество стальных колец, на запястьях, полных шрамов, болтались браслеты, цепи покрывали его с ног до головы. Он привлекал к себе гораздо больше внимания, не только в силу своей яркой внешности, но и за счёт странного, порой нелогичного поведения – порой он был страшно весел, активен и даже иногда агрессивен, а порой совсем не появлялся на уроках или же появлялся, но выглядел абсолютным овощем. Мистер Атталь вернулся, чтобы отдать Кенни тянучки и попрощаться – ему пора было пройти в вагон для преподавателей. - Увидимся на линейке, - подмигнул он и закрыл дверь. Поезд во всех дух нёс их через вересковые долины Англии, приближая две сотни юных сорванцов к месту их обитания на ближайший год. - Надеюсь, директор разрешит мне взять больше предметов, чем положено, - выразил робкую надежду Кенни. - Думаю, не стоит рассчитывать на такую щедрость нынешнего правителя, - ухмыльнулся Лувис и поправил чёрную чёлку, постоянно лезущую в глаза. – Что я про него слышал, так это то, что он – вредина и злюка. Заставит нас всех учить древнегреческий, а на выбор предложит раскопки могил фараонов или сбор четырёхлистного клевера. - Ты думаешь, он такой садист? – обеспокоенно спросил Ди. У него всегда было плохо с учёбой, он очень часто обращался за помощью к Кенни и к Лувису. - Я думаю, что им стоило оставить на посту мистера Рикама. Он был хоть и старый, зато за прогресс. Что уж ждать от этого нового фанфарона? Кажется, он педик. - С чего ты взял? – Дилан аж подавился от такого безапелляционного заявления. - Судя по его внешнему виду, - Лу безразлично пожал плечами. - Мне кажется, ты не можешь судить о нём, пока не познакомишься с ним вживую, - возразил Кенни, вскинув брови. – Не переживай, Дилан, - он обернулся на друга, - всё будет в порядке. Лувис всегда такой, ты же знаешь. Ди неуверенно кивнул. Брюнет саркастично ухмыльнулся: - Попомните ещё мои слова. - Если бы мир постоянно поминал твои слова, давно бы случился Апокалипсис, - со знанием дела поджал губы Кенни. Спустя два часа стемнело, а спустя ещё полчаса поезд в последний раз громыхнул, останавливаясь уже окончательно. - Наконец-то, эта машина тащится, будто улитка, - буркнул проходивший мимо купе Райдер с большим чёрным чемоданом. Лу и Ди, подхватив объёмистые, обтянутые добротной коричневой кожей, чемоданы, потихоньку протиснулись в коридор, влившись в общий поток людей, толкающихся в сторону выхода. Кенни задержался в купе дольше всех. Он хотел запомнить каждую мелочь, каждую деталь. Хотел запечатлеть на внутреннем фотоаппарате души атмосферу, царившую в тёплом душном пространстве, наполненном будто бы присутствием ещё кого-то, кого-то невидимого. Какое-то время, минут пять или десять, Кеннет стоял в жёлтом зернистом свете фонарей, прикреплённых к стенам, взглядом цепляясь за каждую мелочь – обивка сидений, побитый стол, чуть грязное в углу окно. - Валентайн, ещё минута, и ты будешь вынужден остаться здесь в одиночестве, - Лувис заглянул в дверной проём и нахмурился. – Хватит сантиментов. - Я… буду скучать. Я уже скучаю, - он провёл рукой по мягкой ткани сидения. - Куда мир катится, - Лувис закатил глаза и исчез в коридоре. Вздохнув, Кенни подхватил свой кожаный чемодан, вышел в коридор, оглянулся напоследок и потопал вслед за друзьями по пустому сумеречному коридору. Машинист уже потушил большой свет, намекая, что последним пассажирам пора поторопиться.