Сентябрь горит

— Чонин-щи, это последнее предупреждение. Нарочито строгий тон завуча жвачкой липнет к стенам. — В нашей школе запрещено появляться так… в таком… в таком виде! Еле слышный цок мерцает звонкой монеткой, вонзаясь, подобно сюрикену, в потолок. Туда же, где находятся глаза в конец заёбанного Чонина. — Тем более что наша школа, — эти два слова доводят его особенно сильно, — исключительно для мальчиков. Тебе ведь даже не перед кем рисоваться! А тут бы Чонин поспорил. Он насильно отшкрёбывает внимание с потолка и вперивается чёрными (как его душа) глазами в завуча, побледневшего от нервов. Невесомо усмехнувшись, Чонин нагло вздёргивает бровь и продолжает сверлить взглядом бедного лысоватого мужчину, из которого за одиннадцать лет высосал все соки. — Чонин-щи, будь серьёзнее. Иначе я вызову родителей. — Конечно, — снисходительное. — Обязательно, сонсенним. Слова медленные, ленные, еле шевелятся, неохотно сползая с проколотого языка Чонина. У завуча уже дёргается глаз. Эту игру он проиграл давным-давно. — Очень на это надеюсь. Ты свободен. Усталый вздох провожает широко ухмыляющегося Чонина, который чуть ли не приплясывает оттого, что его вновь отчитали за внешний вид. Охуенный внешний вид. Чонин доволен собой, как котяра, и радостно порхает по коридорам неуютной школы, пока на него кидают косые взгляды остальные ученики. Мелкие лупят свои глазёнки с опасливым восторгом, ровесники украдкой насмехаются, а хёны — просто отворачиваются. Похоже, их порядком достал этот театр одного актёра, где главной звездой является Ян Чонин. Ян Чонин, который расхаживает по школе в чёрных рваных джинсах, розовых кедах на небоскрёбной платформе, футболке на три размера больше с еле читаемым шрифтом и с лакированными ночной тьмой ногтями. Пальцы усеяны лжесеребряными кольцами и смазанными рисунками гелиевой ручкой, которыми наследил на его коже один бесконечный романтик. В ушах — звенящие бунтом серьги и грязный рок, оставивший в его душе невыводимые пятна в форме сердечек. Мимолётно ловя собственное искривлённое отражение в окнах, Чонин в который раз любуется собой, тешась мыслями, насколько сильно он выделяется. Так, словно на надпись с его именем в тетрадке школьного учёта истратили весь красный маркер. Так, словно он прилетел с далёкой планеты и вместо человеческой одежды прикрывается звёздной пылью из карликовой неправильной галактики Водолея. Чонин — неправильный. Его никакой ручкой нельзя вписать в общепринятые законы. И сам он от этого в восторге. Родители давно смирились с ярко выраженным подростковым бунтом сына, плавно перетекающим в жизненный. Они изредка останавливают его от совсем уж безбашенных идей или мягко корректируют наполеоновские планы, оставляя ребёнка в покое. Учителя иногда пытаются кричать и вправлять мозги, но даже самый истошный вопль никогда не долетит до ушей Чонина, занятого своими мечтами. С учениками сложнее. Они, бывает, задирают его, пару раз начищали самодовольное лицо (что только прибавило Чонину лишнюю тонну спесивости) и постоянно, постоянно пялятся. Исподтишка, открыто, завистливо или насмешливо. Их глаза и уши повсюду. Это нравится, но и жутко раздражает. Чонину приятно всеобщее внимание, но неприятны облизывающие с ног до головы взгляды, словно он павлин в зоопарке. Поэтому, когда его со спины кто-то окликает не самыми лестными словами, Чонин оборачивается, не переставая уверенно шагать даже не видя дороги, и безапелляционно заявляет: — Да пошли вы все. Чётко, колко, шипасто. Он не кричит, не брызжет слюной, не плачет, не ненавидит. Ему до фени. Чонин разворачивается и уходит, наплевав на подготовку к контрольной по физике. Пусть хоть током его ударят на практической части — ему все эти баллы до одного места. Сдаст как-нибудь и пулей выскочит из мутного школьного болота. Входная дверь распахивается, свежий прохладный воздух лижет щёки и обветренные губы, а монструозные кеды несут его к зелёной калитке, за которой уже различима светло-розовая макушка. Сердце Чонина начинает биться быстрее — только на этого человека ему не всё равно. — Хён! Хён! — вразрез с придуманным себе эмо-образом кричит Чонин, рывком отворяя калитку, плачущую кусочками отколовшейся краски. Розовая макушка задорно смеётся и ловит неугомонный метеорит в объятия. — Чонин-и, спокойней, уронишь нас обоих! Хёнджин улыбается и светится ярче солнца, согревая своим взглядом задубевшего от несправедливости мира Чонина. Хван одет в тёплую чёрную водолазку с высоким горлом, чтобы не продуло и так перманентно ноющую шею, светло-голубые джинсы, разрисованные им же различными цветами и брызгами (к некоторым созвездиям присоседился и Чонин) и длинное бежевое пальто, пахнущее уютом, домом и любовью. Хёнджин подписан в контактах у своего парня как «шугар дэдди», а ещё его имя часто угрожающе срывается с губ Чонина в школе, потому что им классно запугивать двадцатихромосомных одноклассников, но, на самом деле, Хёнджин абсолютно не такой. У него еле хватает денег на покупку новых художественных материалов и кофе, а из угроз он может воплотить только про «кисточкой в зад», потому что он — измождённый студент первого курса графического дизайна, фотограф на гроши и неисправимый романтик в одном лице. — Боже мой, Чонин, ты опять так легко оделся! — причитает замороченный на тепле Хёнджин-мерзляк, видя поверх мешковатой футболки только тонкую ветровку. — Когда-нибудь я точно… Он не успевает договорить, потому что за него заканчивает хихикающий Чонин (которому, между прочим, ни капельки не холодно): — Меня за это накажешь — знаем, плавали. С нетерпением жду, кстати, — он залихватски подмигивает и ловко обвивает руки вокруг тёплого Хёнджина. — Буду очень рад, если ты меня отшлёпаешь — у тебя невероятно красивые ладони. Хёнджин краснеет и превращается в градиент от розовых волос до краснющих щёк, тысячи которых он малюет в университете. Но сам он — красивее любых градиентов, по скромному мнению далёкого от элитарной культуры Чонина. Поэтому он всегда удивляется, как Хёнджин вообще согласился встречаться с ним — неугомонной занозой в заднице. — У нас с тобой редкий случай, когда несовершеннолетние совращают совершеннолетних, — хнычет тот, зарываясь холодными кулачками в карманы. — Абсолютно точно, детка, — Чонин нарочито строит глазки и дует губы в звонком воздушном поцелуе, отчего Хёнджин взрывается смехом, как вулкан горящей лавой. Чонин без преувеличения обожает его смех. Металлические бабочки в его стальном животе расправляют зазубренные крылья и мечутся туда-сюда, высекая искры глубоко внутри. Хёнджин такой нежный, словно выткан из воздушной сахарной ваты, тающей на языке. Он лечит Чонина от одной затяжной болезни, грызущей его изо дня в день — от дофенизма. Равнодушие Чонина мчится Гольфстримом куда подальше, когда Хёнджин у него под боком рассказывает о тонкостях раскадровки и анимации в разных программах, и Чонин так адски ему благодарен, что сводит скулы. Они идут, держась за руки, вдоль пустующей проезжей части и отдаляются от злополучного места, что не может не радовать прыгающего по бордюру Чонина. — Зайдём в ту кофейню около цветочного? — смущённо (никто бы в школе не поверил, что эмо-икона Ян Чонин может смущаться) предлагает. Лицо Хёнджина вмиг тускнеет, а глаза наполняются чем-то совестливым и несчастным. — Прости, не думаю, что у меня есть деньги на это, — тихо признаётся он. — Надо ещё маме с ремонтом телевизора помочь… Его обычно звонкий голос затухает, и Чонин кожей чувствует, насколько тяжёлые мысли прессом давят на Хёнджина в последнее время. Он понимающе улыбается, спрыгивает с тонкой кромки бордюра и заглядывает прямиком в задумчивые, печальные глаза: — Мы просто зайдём и понюхаем кофе. А потом пойдём ко мне. Ладно? Никаких затрат. Чонин выжидающе смотрит и становится свидетелем цветения райского растения под названием Хваниум Хёнджиникус розоволистный. На бледных щеках вновь распускаются тюльпаны румянца, в глазах загораются звёзды, находя свои галактики в бесконечной темноте, и улыбка трогает обкусанные губы, щедро застеклённые гигиеничкой. — Хорошо, мой повелитель, — подтрунивает Хёнджин и уже более бодрым шагом устремляется к той самой кофейне, зажатой в объятиях цветочного магазина и маникюрного салона. Чонин бежит за ним, тоже широко и уверенно шагает, облетая лужи и сгнившие листья и слегка ёжась от продувающего душу осеннего ветра. Он любуется на освещённый негреющим сентябрьским солнцем профиль Хёнджина и просто невыносимо хочет его поцеловать. Отросшая чёрно-белая чёлка падает на глаза, мешает глядеть, но Чонин упёрто продолжает источать ауру зависимого от поцелуев подростка. Каким бы эмо он ни притворялся, тактильность обгладывает его кости ежедневно. Каждый день Чонин просыпается в сумраке и затхлом холоде, идёт по неуютной в любую погоду улице и сидит в вязкой трясине зловещей школы, где для всех он изгой. Конечно, у него могли бы появиться друзья, будь он чуть более сговорчивым — однако Чонин намеренно выстраивает эту китайскую стену между собой и одноклассниками, лишь бы никто к нему не лез. Хёнджин же — абсолютно другой. Всю свою жизнь он, как шустрая колибри, вертелся в кругах знакомых и друзей, ходил на творческие кружки, знакомился по интернету, фотографировал оживлённые улицы — и незаметно был мечтой Чонина. Мечтой, постоянно снующей под носом, да только за забором другой, самой обыкновенной школы, где учились все без заморочек вместе: и мальчики, и девочки. Чонин хотел туда. Туда, где каждый день свежо в кабинетах, где в столовке каша наверняка не такая липкая и мерзкая, где уроки ведут справедливые учителя, где по углам хихикают девчонки, где парни принимают его со всеми тараканами, где светится своей обворожительной улыбкой Хёнджин. Из-за последнего в ту школу хотелось во сто крат больше. Но нет. Сиди, Ян Чонин, обнажай клыки, пей у всех кровь, вгрызайся пиявкой всем в горло, чтобы завоевать спокойное место на последней парте, ненавидь всех и разлагайся под гноем. Страдай по своему миленькому Хёнджину, который никогда не посмотрит на кучку дерьма у своих разрисованных акрилом кед. Чонин так думал. Долго думал. Несколько лет. В процессе узнал, что Хёнджин из грёз ещё и на два года старше, поэтому просто надеялся забыть о глупой химере, как только тот выпустится из школы и перестанет мозолить глаза. А потом — учебная пожарная эвакуация, путаница в толпе, потерянный телефон и глупый фантазийный Хёнджин с невероятно красивым голосом. Телефон в итоге нашли, записали туда новый номер, а жизнь Чонина тоже заиграла абсолютно новыми красками. И художником был Хёнджин. — Эй, Хён-и, — робко окликает он, останавливаясь истуканом посреди мокрого тротуара, и промозгло трясётся. Хёнджин оборачивается и смешно морщится от внезапно разбившейся об его нос капли. Одним трепещущим взглядом спрашивает. — Поцелуешь меня? — Чонин бормочет и краснеет, сжимая окоченевшие пальцы в кулаки от смущения. Забавно хихикнув с хитринкой, Хёнджин наклоняется и бегло целует Чонина в обтрескавшиеся губы. Его нежность мгновенно согревает изнутри, и становится жарче, чем в Катаре, даже сейчас, когда дождь барабанит всё сильнее. Они бегут, укрываясь крышами подъездов, хохочут, задыхаясь от холода, пересиживают непогоду в кафе, бесплатно наслаждаясь ароматом кофе, и любят. Без всякого другого. Просто любят.