Что любит Мастер?

Мастер, вообще-то, много чего любит в своей жизни. Он любит звук бьющегося стекла и хруст ломающихся веток — не только земных, состоящих из обычной, скучной древесины, но и веток со множества других планет, которые ломать иногда особенно интересно потому что они по-настоящему живые. Он любит смотреть, как взрываются звёзды, гибнут миры и цивилизации, но ещё больше он любит приводить все эти звёзды, миры и цивилизации ко взрывам, страданиям и гибели. Он любит наблюдать, как медленно и плавно лавирует в вакууме космический мусор, любит изредка ловить его и собирать из него всякую ерунду забавы ради. Он любит играть для всех и со всеми, по собственным, одному ему известным правилам, и с маниакальной улыбкой упиваться победой. Он любит оглушительно громко слушать музыку и находиться в эпицентре взрыва, когда вокруг всё грохочет так, что кажется, будто сама реальность распадается на части. Мастер любит всевозможные вулканы, их жар, холод, ядовитые испарения и секреты, скрывающиеся в их кратерах. Любит войны — развязывать их, наблюдать за ними, делать ставки на то, кто в итоге одержит победу, и при всём этом держаться на безопасном расстоянии, чувствуя, как ломаются судьбы и трещит по швам будущее от его умело сказанных слов. О… Мастер любит говорить — много, быстро или медленно, кривляясь и жестикулируя, рассказывая одну историю за другой о том, как сложится дальнейшее существование того или иного существа, оказавшегося в его сетях, а затем любит просто отбивать пальцами барабанный бой и смотреть, как все рассказанные им истории становятся реальностью. Не меньше этого Мастер любит и молчать, и слушать. Слушать вообще ужасно полезное занятие для продуктивного выживания в этой вселенной: только умея слышать всё, что может быть полезным, выхватывать важную информацию по крупицам из путанных речей окружающих, запоминать её, думать о ней, использовать — только так можно научиться просчитывать все варианты, предугадывать события и быть на шаг впереди. А потом плести паутину собственных козней и сидеть в её центре, дёргая за ниточки. Ещё Мастер любит веселье и разыгрывать представления, и благодарную публику, стонущую и рыдающую, умоляющую его прекратить. Мастер любит бездумно следовать за спонтанными желаниями, порой со скоростью света скачущими в его голове. Любит закрывать глаза и прыгать в неизвестность, не зная, что случится дальше, но зная, что точно не сдастся в лапы смерти. Любит познавать безумие и его краски и оттенки, общаясь с какими-нибудь особо опасными психами из нескольких звёздных психиатрических лечебниц. И понимать, что краски и оттенки безумия никогда не закончатся, он никогда не познает их все, ведь безумие постоянно в своём прогрессе, оно соединяется и смешивается с собой же и рождает всё новые и новые виды себя же. Мастер любит сталкиваться с жестокой реальностью лицом к лицу, признавать её, уважать, и внутренне бежать от неё куда подальше. А ещё он любит пенные ванны и топить в них резиновых уток, ворча о том, что они не тонут. Любит красивую одежду, шик, мягкие кровати с тёмными бархатными занавесками, сладости и многие деликатесы со всей вселенной, и вредничать и отрицать, что он всё это любит. Он любит яркое пламя огня и наблюдать, как его языки ласкают что-нибудь или кого-нибудь. И часами лежать в вечных снегах прекрасной в своей смертоносности Тасары, глядя на переливающееся бирюзовое сияние в её тёмных небесах. Не многие из живущих во вселенной способны выдержать на Тасаре хотя бы двадцать минут. Тасара сковывает всех осмелившихся ступить на неё невыносимым морозом, пронзает ледяными иглами ветра, обманывает миражами, заманивает в ловушки, поёт кристальным голосом протяжные песни и навсегда оставляет себе. Тасара играет с теми, кто прилетает на неё, как хочет. Играет со всеми, кроме Мастера, потому что знает, что с ним играть нельзя, и чувствует, что они, где-то в своих недрах, возможно чуточку похожи. Тасара любит Мастера, а Мастер любит её и с лёгкой улыбкой и большим наслаждением сжимает в покрасневших, почти полностью онемевших и покалывающих пальцах её сухой, рассыпчатый снег. Дверь стоящей рядом ТАРДИС открывается и наружу выглядывает Доктор. — Слушай, если ты хочешь дойти до регенерации, можно придумать и какой-нибудь более быстрый способ, — говорит он и оглядывает свою драгоценную синюю подругу. — У меня уже даже ТАРДИС замёрзла. — Она не может замёрзнуть, как и ты в ней, — спокойно возражает Мастер, а затем чуть приподнимается и швыряет в Доктора горсть снега. Законы на Тасаре работают не так, как на других планетах… Разумеется, если на ней вообще есть хоть какие-то законы, потому что Тасара разная в своём поведении каждую секунду, а Мастер любит разное и бывать разным. Так или иначе брошенная горсть снега не рассыпается в пыль, а долетает до затылка продолжающего оглядывать ТАРДИС Доктора. — Ай! — вскрикивает он и резко оборачивается, пытаясь стряхнуть снег с задней части воротников рубашки и пиджака. Мастер посмеивается и вновь ложится, возвращая своё внимание небу. — Может… — начинает Доктор, но договорить ему не даёт высокий, звучащий как нечто потустороннее звон, переливающийся тональностями и этим напоминающий коварный смех. Он проносится мимо с порывом ветра, вздымает в воздух небольшой сугроб серебристого снега и обдает им Доктора. И Мастер вновь посмеивается, только уже чуть сильнее и ярче, наблюдая, как Доктор делает глубокий вдох и пытается изобразить, что прилипший к его одежде, лицу и волосам снег, который внезапно не получается отряхнуть, вовсе его не раздражает. — Заткнись и вернись внутрь, — советует Мастер. — Ты ей не нравишься. — Либо же я наоборот ей очень нравлюсь и она пытается завоевать моё внимание, — прямо противоположно полученному совету говорит Доктор, подходит и ложится рядом. — Красиво, — глядя на сияние констатирует он. Недолго молчит и как бы невзначай касается руки Мастера. Первую секунду Мастер не чувствует этого, но потом резко выясняется, что пальцы у Доктора обжигающе горячие, и Мастер хочет отдёрнуть свою ладонь, но Доктор не позволяет, усиливая хватку. — Послушай, я рад, что у тебя есть такая безумная родственная… Планета. — говорит он. — Но может лучше вернёмся внутрь вместе и посмотрим какой-нибудь фильм? Ты видел Гарри Поттера? Там много частей. И в каждой из них страдают беззащитные дети, тебе это точно понравится. — Я знаю, что это бредятина про мир во всем мире и великую дружбу, — ворчит Мастер и чувствует, как из обжигающе горячих пальцы Доктора становятся просто горячими, и их тепло приятно пробегает по его руке. — Там есть злодеи, — не унимается Доктор. — Они пытали простых людей до безумия или смерти, жестоко убивали всех подряд, а их главный похож на какого-нибудь салахастра и у него есть огромная, ручная змея. — Отстань, — фыркает Мастер. Доктор тяжело вздыхает и поднимается. — Ладно, посмотрю сам, — тоном упрямого ребенка отвечает он и возвращается в ТАРДИС. Мастер ещё какое-то время лежит в своём холодном, действительно глубоко безумном раю. Ровно вдыхает ледяной воздух, чувствуя, как промерзают его лёгкие. Смотрит на переливы бирюзы в небе, и наслаждается тем, что весь этот окружающий холод выморозил из его головы рои кричащих, жужжащих, пищащих и шепчущих мыслей, обычно сражающихся между собой за первенство перед его вниманием. И почти что заморозил бесконечную барабанную дробь, приглушив её и ненадолго сделав её неважной. Изредка Мастер любит, когда вокруг и внутри него тихо. Однако на его руке всё ещё теплится отпечаток горячих пальцев Доктора, и, пусть он и постепенно исчезает, игнорировать его всё же не получается. Мастер вдруг думает, что пролежал здесь уже достаточно долго, что сияние в небе и переливистый звон Тасары начинают ему надоедать, и что ему хочется тепла. Он поднимается и подходит к ТАРДИС, заходит внутрь и, конечно же, сразу видит Доктора. — О, ты всё же согласен посмотреть Гарри Поттера? — отвлекаясь от экрана, на котором виднеется какое-то созвездие, спрашивает он. — Заткнись, — приказывает Мастер вдруг понимая, чего ещё он хочет. Он быстро подходит к Доктору, разворачивает его к себе и целует. Губы Доктора для Мастера сейчас такие же обжигающе горячие, как и весь он. И Мастер, вытащив край его рубашки из брюк, ныряет под неё рукой и ведёт ладонью по спине Доктора, прижимая его к себе. Доктор вздрагивает и напрягается, рефлекторно поджимая плечи, и тихо скулит в поцелуй что-то, по всей видимости, возмущённое, но не отстраняется. Мастер мысленно ухмыляется, и на ощупь расслабляет галстук Доктора, почти невесомо пробегает пальцами по его рёбрам и талии, заставляя его на мгновение прервать поцелуй и быстро вдохнуть. К счастью, объем лёгких у повелителей времени достаточно большой, а потому их поцелуй длится долго. Во время него Мастер настойчиво и своенравно играет с помощью прикосновений и коротких ногтей с телом Доктора, и позволяет ему неловкие и чуть заторможенные попытки расстегнуть верхние пуговицы свей рубашки. Позволяет ему мягко провести рукой по плечу и шее, и обнять себя, и чувствует, как от этих прикосновений Доктора по телу пробегают приятные молнийки щекотного тепла. А когда они ненадолго отстраняются, Мастер внезапно ловит себя на том, что на эти минуты потерял ощущение времени, и… — Я люблю тебя. — Я нуждаюсь в тебе… Мастер довольно усмехается и тянет Доктора за волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Он оценивающе смотрит на шею Доктора — она тонкая, как и весь он в этом воплощении. Она хрупкая и изящная, и Мастер скользит по ней кончиком языка, а затем впивается в неё зубами — не настолько сильно, как мог бы, и как хотел бы, но Доктор всё равно вздрагивает и шипит, судорожно втягивая воздух, и сжимает руки на плечах Мастера. Мастер нарочито медленно проводит ладонью по его груди, спускаясь всё ниже, и Доктор подаётся бёдрами навстречу его прикосновениям. Мастер вдыхает запах его волос — совсем не лавандовый, как шампунь Доктора, а терпкий и наверняка странный для обоняния человека, чем-то напоминающий аромат грейпфрута, с примесью корицы и чёрного перца. Мастер обводит языком контур его уха, вновь спускается к шее, продолжая оставлять на ней укусы и поцелуи, и в это время расстёгивает ширинку на его брюках. Мастер любит то, насколько послушным и податливым может быть Доктор, любит чувствовать, как он вздрагивает, и видеть, как краснеет и покрывается мурашками его кожа. Мастер любит вкус его губ и крови, и сжимать его запястья над головой так сильно, чтобы остались следы и чтобы почувствовать под ладонью пульс обоих его сердец. Доктор хрипло шепчет ему: — Мастер… И умоляюще смотрит на него выразительными, очень тёмными и немного пьяными сейчас глазами. Облизывает искусанные, пересохшие губы и сглатывает, прижимаясь ближе. И это Мастер любит больше всего. Горячее тело Доктора в своих объятиях, его рваные просьбы и чересчур сдерживаемые, приглушённые стоны, сбитое дыхание, севший голос, дрожь и его руки на своём собственном теле — всё это. Даже его нелепые, бледные веснушки на носу, щеках и плечах, и его не прекращающийся обычно ни на минуту водопад слов. Мастер просто любит Доктора — любого и всегда, даже когда он творит всякую чушь и откровенно бесит. Эта любовь Мастера такая же странная, изломанная и больная, как и он сам. Но Мастер может в ней признаться, и Мастер любит слышать и знать, что Доктор не просто отвечает ему тем же, а действительно в нём нуждается. И одно из многого, чего Мастер не любит — так это признаваться даже самому себе в том, что так же сильно нуждается в Докторе, как и Доктор в нём.