Алые эдельвейсы

В разгар насквозь простуженного декабря в груди Умы распускаются цветы. Что с ней происходит, Олеся понимает слишком поздно — когда окровавленные лепестки остаются в ладони, и уже не получится отмахнуться от очевидного, убеждая себя, что это всего-навсего обычная простуда, которая через несколько дней пройдет сама по себе. Такое не проходит. Нет, пару недель назад, при первых признаках кашля, можно было под завязку напичкать организм всякой фармацевтической дрянью, скупив пол-аптеки — и тогда рост этой заразы в организме имел бы шанс прекратиться. Но это не точно. Ума обматывает шею толстым пушистым шарфом — для конспирации, закидывает в рюкзак самую большую пачку обезбола и упаковку бумажных носовых платков — вытереть кровь после нового приступа, который по закону подлости накроет в самое неподходящее время. Выживаем как можем… Бизон цепляет обеспокоенным взглядом непривычно бледную подчиненную, то и дело заходящуюся в сдавленных приступах короткого кашля.       — Уманова, с тобой все нормально? Олеся с трудом выдерживает испытующий взгляд.       — Все в порядке. Простыла немного, — тараторит привычно, шмыгая носом.       — Ну смотри у меня, а то на руках в медблок оттащу, — грозит Тарасов беззлобно, с нарочито тяжелым вздохом поправляя ей шарф. На несколько мгновений теплые пальцы касаются холодного горла — Ума сглатывает непроизвольно, вздрагивая как от разряда тока. Снова забывает дышать.

---

Когда Бизон улыбается Кате, чертова оранжерея в груди Умановой осыпается лепестками как запущенный сад в разгар бушующего ветрами октября. Ее болезнь, впрочем, тоже неуклонно катится к особо запущенной стадии, вот только выкорчевать из себя эту заразу всегда безбашенному «солдату удачи» решимости никак не хватает. И окрашенные алым эдельвейсы продолжают прорастать в легких, отвоевывая себе все больше и больше пространства. Ехидный внутренний голос коварно нашептывает, что командир с этой бесцветной повелительницей кастрюль и поварешек в качестве пары не смотрятся совершенно, и даже пресловутое «путь к сердцу мужчины лежит через желудок» на историю о большой и светлой любви не тянет от слова совсем. Впрочем, какой толк от этой самой любви, если рискуешь в один далеко не прекрасный момент попросту задохнуться или захлебнуться кровью вперемешку с окровавленными цветами? Наверное, наивной школьнице лет в пятнадцать такая смерть может показаться трагической и красивой, но когда ты офицер спецназа и тебе скоро тридцать, это нелепо как минимум. Впрочем, когда у нее что-то шло как у нормальных людей?

---

Кот сгружает на стол в кухне пакеты с фруктами и смотрит на коллегу как-то слишком пристально.       — Ничего не хочешь рассказать? Вторую неделю на больничном, Рита уже волнуется.       — Скоро выйду, — бурчит Ума, отводя глаза.       — Точно?       — Да что ты пристал! Я в норме, подумаешь, простыла!       — Это тоже из-за простуды? — Ионов кивает на горку окровавленных салфеток в мусорном ведре. Профессиональная кошачья глазастость, чтоб ее…       — Допустим, — цедит Ума сквозь зубы.       — Ну мне-то не рассказывай. Ему и в самом деле не нужно ничего рассказывать. Сам несколько лет назад просыпался среди ночи от непреодолимого желания выкашлять к чертям все легкие вместе с колючими шипами, лепестками кроваво-красных роз и нездоровой зависимостью к синеглазой представительнице кошачьих.       — Но ты ведь жив.       — Как ни странно.

---

      —… Ты должен это сделать. Ты должен себя спасти. Багира смотрела отчаянно и непримиримо. Кот знал, что она права. Удалить из себя то, что рано или поздно тебя убьет — что может быть разумнее? Это практически такая же болезнь, как многие другие. И лечится точно также — хирургическим путем. С той лишь разницей, что есть риск навсегда остаться эмоциональным инвалидом — человеком, больше не способным никогда никого полюбить.       — И что тогда у меня останется?       — Ты. Ты и твоя жизнь, Васька. И все мы, твои друзья… Он молча смотрел в окно, за которым пушистый снег укутывал город в серебристый сверкающий мех. Нелепо и смешно: на улице разгар зимы, а у него в груди цветущий розарий. Который уничтожит его к херам не сегодня-завтра, если не успеть ничего предпринять.       — Ты же знаешь, если с кем-то из вас… Рита смаргивала закипающие слезы, а в морских глазах штормила не тревога — настоящая паника. Он бережно вытер с ее щек горячие дорожки слез вперемешку с тушью, готовый пообещать что угодно, лишь бы не видеть во взгляде их железной Багиры такое. И правда, что он теряет? Выбор между жизнью и болезнью, которая съедает тебя день за днем без шанса на исцеление. Что может быть очевиднее? Удалить из себя все, все до последнего корешка, крошечного побега, нераспустившегося бутона — и наконец-то начать нормально дышать без риска задохнуться, когда очередная расцветающая в горле роза просто-напросто перекроет тебе кислород.       — Я все сделаю, Рит, — пообещал тихо и твердо. — Завтра же. …Но никакого «завтра» не случилось. Впервые за три года он спал совершенно спокойно, хотя думал, что уже забыл про нормальный сон — какой уж тут сон, когда изнутри тебя разрывает на части то, что неконтролируемо прорастает внутри. В первые секунды после пробуждения даже стало страшно. Не зря же говорят, что недолгое облегчение обычно приходит накануне смерти. Может быть, это оно? Может быть, уже поздно?.. Да, было поздно. Он смотрел на почерневшие высохшие лепестки на медицинской салфетке и вспоминал, как это — просто нормально дышать. Аномалия. Один случай на несколько сотен тысяч. Цветы в груди просто перестали расти.

---

      — Кот, чего ты от меня хочешь? Ионов переводит взгляд на Олесю. Из болезненно-далекого прошлого — в живое сейчас.       — Что делать думаешь? — отвечает вопросом на вопрос. Ума молчит. Кусает губы, разглядывая крошечную красноватую кляксу на сером свитере.       — Я не знаю, — отвечает как-то по-детски жалобно, кутаясь в плед.       — Ты понимаешь, что дальше тянуть нельзя?       — Понимаю.       — И?..       — Кот… — Ума досадливо морщится, начиная уставать от этого бессмысленного допроса.       — Ты что, совсем жить не хочешь? — Еще один вопрос — контрольным выстрелом. Ума вместо ответа заходится в новом приступе надсадного кашля — седьмой раз за какие-то полчаса. Сказать, что дело плохо — попытаться себя утешить. Ионов нависает над боевой подругой, опираясь ладонями о столешницу. Взгляд у него какой-то чужой, незнакомо холодный.       — Может, перестанешь упиваться своими страданиями и подумаешь о других? Например, о том, чтобы все ему рассказать, — Кот не называет имен, тут и дураку все понятно, а он далеко не дурак. — Или о Багире. Ты же ей как дочь. Да и мне что-то совсем не улыбается носить тебе цветы на могилу.       — Кот!..       — Решай сама, — равнодушно перебивает Ионов. На стол ложится выцветшая от времени визитная карточка. — Включатся мозги — звони. Главное, не опоздай. Через пару минут в коридоре хлопает входная дверь. Сеанс душеспасительных бесед можно считать оконченным. Правда, эффективность под огромным вопросом: спасение утопающих дело рук самих утопающих, а Ума уже привыкла тонуть. И даже если это чувство утащит ее на дно без возможности выплыть, не факт, что она станет хоть как-то бороться. У Кота, впрочем, есть еще запасной вариант — и если уж его Рита когда-то смогла вытянуть из этой нездоровой самоуничтожающей херни, то теперь они вдвоем точно сумеют вытащить Уманову из могилы, которую она самозабвенно роет себе сама.

---

На тренировке Бизон смотрит на нее как-то уж очень пристально. Ума, перед началом рабочего дня закинувшись каким-то новомодным средством, чувствует себя куда лучше — но это совсем ненадолго, если дело продолжится так и дальше, от побочных эффектов придется на стену лезть, и то легче не станет.       — А вас, Уманова, я попрошу остаться, — чеканит командир, когда бойцы тянутся к выходу. Ну просто как в кино.       — Что-то случилось? Ума внутренне ежится, но по инерции еще продолжает играть в ничего не понимающую дурочку — роли наивных простушек ей всегда удавались на отлично. Вот только сейчас не прокатит — Олеся понимает это, едва встречается с командиром глазами. И думает почему-то, что чистое небо в его глазах — последнее, которое ей доведется увидеть кроме свинцово-тяжелых зимних туч, до весенней лазури ей, наверное, уже не дожить.       — Кто? — спрашивает Тарасов коротко, ввинчиваясь взглядом в ее помутневшие от боли зрачки.       — Что — кто? — упрямится Олеся, до победного намереваясь держать оборону. В глазах командира неотвратимо надвигается гроза — вот-вот грянет гром.       — Уманова, не испытывай мое терпение! Кто?       — Какая разница? Тот, кто никогда не ответит мне взаимностью.       — Кто? — почти рычит Бизон, безжалостно встряхивая ее за плечи. — Кто? Тигр? Кот? Опер? Уманова, кто?! Олеся молчит, глядя куда-то сквозь него. Чувствуя себя героиней какой-то слащавой наигранной мелодрамы, хотя сроду терпеть не могла этот жанр. Да и хэппи-энда тут не предвидится: еще пару месяцев назад «Нерпы» перемыли командиру все косточки, поддевая насчет его грядущей свадьбы с той, которая-точно-будет-идеальной-женой.       — Ты, — роняет безразлично и даже попытки не делает, чтобы вывернуться из рук командира. Сил уже нет. Тарасов прислоняется к стене, впечатывая ладонь в холодный бетон в каких-то миллиметрах от плеча Умановой. Когда-нибудь эта девчонка его доконает.       — Почему не сказала?       — А зачем? — все также бесцветно. — У тебя Катя… Бизон тяжело выдыхает, сдерживаясь из последних сил. Прибить эту занозу хочется непреодолимо. Также сильно, как поцеловать.       — Если бы ты интересовалась чем-нибудь кроме того, как скрыть свою болезнь, то знала бы, что мы с ней месяц как расстались, — замечает размеренно, сам удивляясь спокойствию в голосе, когда в груди лавой закипает ярость, отчаяние и что-то еще. Что-то настолько болезненное, прекрасное и непостижимое, что становится страшно.       — Почему?       — А сама не догадываешься?       — Понятия не имею. Бизон чертыхается сквозь зубы.       — Вот угораздило же меня… Карие радужки затапливает растерянностью.       — Что — угораздило?       — Угораздило влюбиться в дуреху и эгоистку, — практически рыком. Он же, черт возьми, не железобетонный! Когда с утра Багира завернула его к себе в кабинет и выложила то, что он и сам должен был увидеть, будь чуть внимательнее, Бизон не знал, чего ему хочется больше: начистить рожу тому, из-за кого страдает Олеська, или пришибить саму Уманову за то, что молчала все это время. Но его бурной фантазии никак не хватило, чтобы догадаться о том, что для кошачьих заговорщиков давно стало яснее ясного…       — Чем ты думала, даже спрашивать не буду, и так понятно, что не головой! Почему нельзя было просто подойти и все рассказать? Ты… Нет, ну ладно на заданиях, я уже ко всему привык, но это!.. Нет, Уманова, я с тобой точно когда-нибудь рехнусь.       — И мне придется навещать тебя в палате с мягкими стенами? — не сдержавшись, фыркает Ума, и впервые за целую вечность ее губы трогает несмелая улыбка. Тень той бесшабашной дерзкой улыбки, в которую он так неосмотрительно влюбился когда-то.       — Не дождешься, — усмехается Тарасов, заправляя ей за ухо вьющуюся темную прядку. И сам удивляется тому, какой волнующей дрожью отзывается столь простой и невинный жест. — Ты теперь от меня так просто не отделаешься. Не все ж тебе меня мучить… И прежде, чем Ума успевает придумать ответную колкость, Бизон без лишних церемоний сгребает ее в охапку, жадно и долго целуя. Будто желая наверстать все, чего недополучил за многие годы. Эдельвейсы в груди рассыпаются в пыль. Ума начинает дышать.