Комнаты храма Сурастаны

      Комнаты храма Сурастаны, как и многие комнаты Академии, заполняют корни гигантского дерева, сплетаются в косы и уходят вниз через перекрытия, будто они не твёрже, чем лесная почва. Юная богиня мудрости, которая еще совсем недавно решала судьбу своей страны и двух гнозисов, сейчас сидит на корнях, как на мебели, раскладывает перед собой пиалы с чаем и орехи в сахаре. Комната освещается теплым зеленым светом через витражи, как лес через кроны деревьев, но солнца здесь меньше, прохладно. Нахида протягивает пиалу с чаем гостю:       — Возьми, — она кивает на нее, не отводя от гостя глаз, — он уже не горячий.       — Не в этом дело, — не поднимает глаз, он смотрит на свои ладони, покрытые мелкими трещинами. Тело все еще ломит, будто это простое смертное тело, а не сосуд для божественной силы. Слабый. Сломанный. Мысли скребут где-то внутри, где у куклы подобие мозга, тут уж точно не до чая.       — Я знаю, но еще я знаю, что тебе понравится, — Нахида пододвигается ближе, болтает в воздухе босыми ногами, — ты сейчас ничего не исправишь, да и отдых тебе все еще нужен чуть больше, чем планы мести, сколько бы ты со мной не спорил. Споры? Споры нужны тогда, когда нет решения, но у него решение уже есть, а эта маленькая наглая бледная тень только мешает, отвлекает своим дурацким чаем со сладостями.       Перед лицом Нахиды что-то мелькает и разлетается по комнате брызгами и осколками: гость выбил пиалу у нее из руки. Буквально секунду она смотрела на осколки на полу, испуганно опустив уши, и снова подняла взгляд на своего гостя, который наблюдал за ее реакцией, ждал гнева, желал стереть с ее лица притворную улыбку, ложную доброжелательность, хотел снова перейти к вражде от этого бессмысленного «дружеского» общения. Нахида же молча ждала, наблюдала, как ученый наблюдает за ходом эксперимента. Сначала глаза куклы самодовольно загорелись, а узкие губы искривились в неком подобии улыбки, но после, когда не последовало ожидаемого резкого ответа, кукла озадаченно нахмурилась, показывая слишком много эмоций для бессердечного сосуда, и, заметив это, Нахида не смогла сдержать смешок, чем снова заставила куклу измениться в лице, разозлиться.       — Что смешного, Боэр? Что тебя так развеселило?       — Твое лицо, — Нахида взяла другую пиалу и снова протянула ее вперед, — ты хотел показать мне, что мы не друзья, но я и так понимаю это, я не пытаюсь быть твоим другом, я только хочу показать, что мы и не враги. Кукла снова отвернулась. Хитрые божественные механизмы куклы анализировали слова богини, ее жесты, осколки на полу, зеленый свет. Что из этого сейчас ложь?       — Ждешь, что я поверю тебе? Ты же божество снов, наверняка ты можешь строить свои иллюзии вокруг меня.       — Могу, но зачем мне это? Ты больше не бог, не предвестник, не Скарамучча и не Куникудзуси. Ты мой гость, а с гостями принято делиться, хотя бы чаем.       — И пахлавой?       — И пахлавой.       Кукла вздохнула и забрала предложенную ей пиалу, опасливо принюхалась, пригляделась к жидкости в ней. Темная, не как в Инадзуме. Наблюдая за этим, Нахида улыбалась, сравнивая поведение куклы с поведением бродячего кота, воображение дорисовывало недостающие детали, и вот за спиной принюхивающейся куклы возник тонкий кошачий хвост с раздраженно дергающимся кончиком, а над головой пара кошачьих ушей, любопытно повернутых вперед, которые разлетелись зелеными искрами, как только кукла сделала первый глоток. Нахида тут же протянула ему тарелочку со сладостями, довольная тем, что ее новая игрушка принимает угощение.