Мосты горят

Когда-то давно в детстве Ран сказал своему младшему брату, что август – особенный месяц. Потому что именно в августе время замедляется, а чувства обостряются. Все вокруг остается прежним, но границы реальности будто чуть расширяются, позволяя увидеть больше: лето уходит, но напоследок позволяет ощутить жизнь ярче. В августе воздух пахнет по-другому, в августе в словах больше смысла, в августе принимаются самые важные решения. Август дает еще немного времени, чтобы исправить то, что кажется неисправимым. Маленький Ран объяснял все это Риндо, а тот не понимал и половины сказанного. Не понимал, но все равно верил. Потому что младший Хайтани всегда верил брату безоговорочно – ведь Ран и чувствует эту реальность иначе, чем все остальные люди. Поэтому август за августом Риндо прислушивался к себе и к миру вокруг, только чтобы в очередной раз убедиться: брат был прав. Этот месяц отличается от всех других. Но в этом году август потерял всю свою магию, и младший Хайтани знал, в чем причина. Впервые он встречает август без Рана. Риндо не помнит, сколько точно времени прошло с тех пор, как брат сказал ему о своем желании пожить отдельно – старший Хайтани никогда не говорит ни о чем прямо, он сложный, и в тот день Ран тоже изъяснился предельно туманно: «Хочу посмотреть, что будет, если сжечь мосты». После того, как Канто распались, Ран всерьез занялся рисованием, и Риндо привык к его выходкам: непредсказуемым, меланхоличным. Но никогда прежде Ран не разрывал их связи. На улице уже смеркалось. От августа оставалось всего несколько дней, вечерами еще было тепло, и Риндо бесцельно шатался по улицам, пытаясь прочувствовать то, что ощущал раньше – но август ушел от него вместе с Раном. Не было того особенного запаха августа, не было умиротворения и спокойствия, которое всегда приходило в августе. Уже зажигались фонари, на улицы выходили люди, но Риндо казалось, что он не принадлежит этому миру. В его глазах по-прежнему мелькала тень того, как Ран в последний раз закрыл за ним дверь – спокойно попрощался и повернул замок на два оборота. Риндо злился на свою нерешительность в тот день. Ведь он мог остановить брата, мог хотя бы спросить, в чем причина такого решения – вместо этого он трусливо позволил выпроводить себя за дверь. Старший Хайтани с детства такой: существует по законам своей вселенной, видит мир в своих цветах, не считается с чужим мнением. А еще он умеет околдовывать своими речами, подчинять себе и подавлять – и все это, не прикладывая усилий. Только оказавшись в одиночестве, Риндо подумал, что он мог отказаться уходить: но ему не хватило смелости не подчиниться брату. Подобно тому, как Ран превозносил август, точно также он не выносил февраль. Старший Хайтани говорил, что в феврале нет ничего, кроме слякоти, ветра и тоски: он всегда шутил, что февраль это лучшее время для самоубийства, а Риндо на этих словах вздрагивал. В феврале Ран почти не выходил из дома и говорил, что этот месяц отнимает всю волю к жизни – февраль буквально пропитан отчаянием. Сейчас Риндо казалось, что его сердце заковано подо льдом февраля, а потому не может прочувствовать августа. Жизнь без Рана превратилась в бесконечный февраль. Младший Хайтани не хотел, чтобы мосты горели, но брат все решил за него. Риндо злился на самого себя и вместе с тем ощущал себя самым потерянным ребенком в мире: Ран забрал у него не только самого себя и август – с его уходом смысл потеряло буквально ВСЁ. Пробуждения по утрам, разговоры с людьми, завтрак или ужин, новая одежда, тренировки по джиу-джитсу, катание на скейте в парке по вечерам – все выцвело, как старые фотографии. Даже если за окном светило солнце, в комнате Риндо лили бесконечные дожди. Каждый вечер в этом августе младший Хайтани приходил в Гиндзу*. Его маршрут заканчивался у жилой высотки, в которой Ран снимал новую квартиру, пока сам Риндо оставался в их старом доме. Брат никогда не говорил, что вообще не хочет видеть младшего – он сказал только о своем желании разъехаться. Но Риндо воспринял это, как полный разрыв: возможно, потому что для него самого так было бы легче. Он не представляет, как можно увидеть Рана всего на пару часов, а затем вернуться в квартиру и пытаться уснуть одному в пустой кровати – это пытка терзает сердце сильнее, чем полная разлука. Именно поэтому Риндо не понимает, как оказывается на пороге новой квартиры брата сейчас. Это не списать на случайность – он придумал, как пройти охранный пункт на ресепшн, он знал этаж и квартиру. Палец Риндо лежит на дверном звонке, пока сам Риндо думает, как этот жилой комплекс похож на его брата – глянцевый, красивый и такой сложный: сначала младший Хайтани запутался в лифтах, а потом потерялся на нужном этаже. Все это больше напоминает сон, чем реальность. Нажимая на звонок, Риндо надеялся, что Рана просто нет дома – может, он читает лекцию на очередной художественной выставке или встречается с кем-то из знакомых в ресторане. Младший Хайтани перечислял в голове пятый или шестой вариант, где может оказаться брат, когда дверь открылась. Ран оказался на пороге своей квартиры. Первым делом в глаза Риндо бросился мазок серой краски на щеке старшего – кажется, он застал брата в процессе рисования. Ран не кажется удивленным или хотя бы растерянным: скорее, он усталый и чуть задумчивый – он глубоко в своих мыслях, но эти мысли не о том, что происходит здесь и сейчас. – Привет, – старший Хайтани сделал шаг назад, как бы пропуская гостя. Риндо вошел почти на автомате: вся смелость ушла на дурацкий звонок в дверь, и ноги просто не подчинялись. В последний раз он видел Рана несколько месяцев назад, в апреле, и младшему Хайтани хочется просто насмотреться на брата, отпечатать его образ в своих зрачках, вырезать его на сердце. Ран бледный, будто за лето вообще не выходил из дома, а синяки под его лавандовыми глазами выглядят почти болезненно. Смотреть на хозяина квартиры так долго уже просто неприлично, но Риндо все равно разглядывает брата в упор – старший Хайтани одет в простую свободную футболку и узкие черные джинсы, но выглядит, как чертова икона стиля. В этом талант Рана с детства: какую бы одежду он ни надел, завтра в этом можно будет увидеть половину города. То, что на других будет смотреться, как простые домашние вещи, на старшем Хайтани обретает новые смыслы. – Будешь что-нибудь? – Ран проходит в квартиру и обращается с братом так, как будто ждал его прихода. – Могу сделать чай или кофе. Первые шаги Риндо настороженные – он все еще ощущает себя непрошеным гостем, вторгшимся на чужую территорию. Старший Хайтани задумчиво наблюдает за ним, привалившись к стене и обняв себя руками: взгляд Риндо невольно цепляется за острые локти и проступающие под бледной кожей вены. А еще футболка велика Рану, и в широком вырезе отчетливо видны выступающие ключицы и костлявая грудь. Отчего-то смотреть на это больно, и Риндо отворачивается. Он делает вид, что осматривается, но на самом деле его взгляд скользит по чужой квартире почти бессмысленно – у широкого окна стоит мольберт, но холст на нем почти пустой. Еще чуть в стороне валяются смятые листы, а на столе Риндо заметил открытый блокнот: прежде, чем он успел разглядеть, что там было, Ран поспешно забрал вещь. Теперь на столе остался только бокал с недопитым вином. Интуитивно Риндо чувствует – подо льдом февраля оказался не только он. – Ты в порядке? – младший Хайтани всегда злился на себя за неумение подбирать слова. – В полном, – уголок рта Рана приподнялся в улыбке, но сам Ран как бы в противовес своим словам еще крепче обнял себя руками, будто замерзал. Прямо сейчас Риндо стоял напротив брата и смотрел в его лавандовые глаза: когда-то он видел их каждый день, а теперь не может поверить, что они реальны. – Я верю тебе, – младший Хайтани не врал: он на самом деле верил брату всегда, без исключений. – Но не сегодня. За окном уже давно было темно, а в квартире Рана горел только приглушенный желтоватый свет – и даже так Риндо увидел, как зрачки брата расширились. Он знал, что это его единственный шанс. Время сломалось, и младший Хайтани не понял, сколько времени ему потребовалось, чтобы сократить расстояние межу ним и Раном – теперь они снова были предельно близко. Для себя Риндо решил: он остановится, если брат оттолкнет его. Но Ран не отталкивал. Сердце младшего все еще стучало настороженно – как будто он сам не верил в то, что делает. С самой последней встречи с Раном каждый день Риндо ненавидел свою чертову нерешительность: и прямо сейчас он хотел разбить ее вдребезги. Когда губы Риндо оказались у самых губ брата, это снова выглядело так, как будто младший просит разрешения. Выдохнув, он резко подался вперед, и Ран он неожиданности даже чуть вздрогнул – впервые Риндо сам целовал его так настойчиво: будто этим поцелуем он признавался, как сильно скучал. Холодные пальцы старшего сначала легли на талию Риндо, потом чуть сжали ее и забрались под теплую толстовку, отчего парень выгнулся, прижимаясь к брату еще сильнее. Поцелуй вышел медленным, как будто простое соприкосновение губ способно остановить время. Риндо покусывал язык Рана, а сам пытался раствориться в запахе этого человека, его вкусе и ощущении – невольно он зарылся дрожащими пальцами в длинные волосы старшего, перебирая высветленные пряди. Вся уверенность Риндо ушла на этот поцелуй, и теперь ему казалось, что он стоит прямо, только потому, что брат поддерживает его за талию. Они оторвались друг от друга на мгновение: чтобы заглянуть в глаза. Это было время для объяснений и важных слов, но все слова уже давно утратили связь с реальностью – поэтому оставалось только молчать в надежде, что второй человек тебя поймет. И оба Хайтани понимали. Продолжая придерживать Риндо одной рукой, вторую Ран положил на его лицо – сначала он просто погладил чужую щеку указательным пальцем, потом коснулся губ и замер. Ран рассматривал брата внимательно, чуть сощурившись: как самое ценное произведение искусства. А затем старший Хайтани вдруг закрыл глаза и замер, словно прислушиваясь к звукам вечернего города за приоткрытым окном. Все это время Риндо смотрел на него и думал – невозможно быть таким уязвимым и отравляющим одновременно. Стоило подумать об этом, как Ран вдруг толкнул брата на диван и тут же оказался сверху. Ласки старшего были резкими, чуть грубоватыми: как будто долгое время он вообще никак не взаимодействовал с людьми. Он то снова тянулся к губам Риндо, больно кусая их между поцелуями, то прижимался к его шее, словно хотел спрятаться от всего мира. В квартире было прохладно, но младший Хайтани плавился от одного ощущения щекочущего дыхания на коже. Покорно выгибаясь, он подставлял шею и думал, что для Рана готов стать кем угодно, но с одним условием: быть рядом. Диван был узким, несколько раз братья едва не падали, но старший не обращал на это внимания и, задрав толстовку Риндо, продолжал покрывать его тело быстрыми укусами – на поцелуи это походило очень отдаленно. И все равно Риндо уже возбудился сильнее, чем когда-либо прежде: член затвердел в джинсах, и каждый раз, когда Ран прижимался ближе, младший Хайтани резко выдыхал, захлебываясь воздухом. Ран тоже чувствовал это, и впервые уголки его губ приподнялись в подобии улыбки. Эта улыбка делала его лицо лукавым, чуть насмешливым, но лавандовые глаза Рана все еще напоминали ледяные глыбы. Не удержавшись, Риндо все-таки поднял руки, и брат, догадавшись, тут же стянул с него толстовку и скинул свою футболку следом. Взгляд младшего зацепился за впалую грудь с выступающими ключицами и светлыми ореолами сосков – кажется, что Ран стал еще худее. Они снова прижимались друг к другу, но теперь прикосновения стали еще более чувственными, обжигающими. В один момент старший наклонился к уху Риндо, обжигая его своим дыханием – тот от этого резко выдохнул и обнял брата, смыкая ладони на его пояснице так, будто хотел навечно приковать Рана к себе. Риндо даже не понял, в какой момент они поменяли положение, и он оказался сверху. Интуитивно, почти не думая, он сразу потянулся к грудной клетке старшего, покрывая поцелуями тот участок кожи, где должно быть сердце. – Я бы позволил тебе вскрыть ребра и достать его голыми руками, – Ран прошептал это задумчиво, глядя в потолок. Под небрежным «его» старший Хайтани имел в виду собственное сердце. – Очень в твоем стиле, – Риндо покачал головой, а затем снова потянулся к шее брата, покрывая поцелуями и ее. – Но я не позволю. Хочу, чтобы твое сердце билось. Рану не стал отвечать – он снова подмял брата под себя, наваливаясь сверху: теперь кончики его волос мягко щекотали торс младшего. Все в квартире как будто застыло, замерло в тревожном ожидании, и Ран начал медленно опускаться ниже. Сначала его язык скользнул по соскам брата, потом влажная дорожка пошла к животу – кожу снова опалило дыхание. Старший Хайтани втягивал воздух осторожно, как хищник. От каждого его движения кожа Риндо покрывалась мурашками, и он судорожно цеплялся за Рана, прижимаясь ближе. Щелкнула пряжка ремня, и младший тут же выгнулся, притираясь к брату. Пальцы Рана коснулись его члена через ткань боксеров, чуть надавливая – движение было быстрым, почти торопливым: словно Ран больше не хотел ждать. Риндо даже не помнил последовательность всего, что происходило в тот вечер – кажется, брат сначала дрочил ему, и младший податливо дрожал в его руках, шепотом повторяя имя Рана. Эти ощущения обжигали, сводили с ума, лишали последних связей с реальностью. От одних прикосновений чужой руки член Риндо пульсировал и был готов излиться, но Ран после этого резко, почти грубо перевернул брата на живот и рывком стянул с него белье – откровенность собственной позы только усилила возбуждение младшего. Лежа на щеке, он невольно начал подмахивать бедрами, пока Ран стягивал собственные джинсы. В тишине каждое движение старшего Хайтани отдавалось возбужденной нервозностью – выдохнув, он хлопнул брата по ягодице, заставляя расставить ноги шире. На пике возбуждения Ран никогда не думал о ласках: он вошел в Риндо резко, одним толчком, и, придерживая младшего за бедра, сразу начал размашисто двигаться, вжимая того в диван. Несколько месяцев разлуки сказались тем, что первый стон слетел с губ Рана почти сразу же. От каждого его толчка диван поскрипывал, и Риндо цеплялся за подлокотник, послушно подстраиваясь под чужой темп: каждый день без старшего он думал об этом ощущении заполненности – физическом и душевном. Только рядом с Раном все в жизни становилось на свои места. Риндо стонал и прогибался в пояснице, ощущая, как кольцо мышц податливо сокращается, пуская в себя старшего – тот двигался быстро и толкался до основания. При этом одна рука Рана в какой-то момент проскользнула под животом брата и накрыла его член, начиная надрачивать его в такт толчками. Непроизвольно Риндо застонал, но звука не было: второй рукой Ран закрыл его рот. Отчего-то это отдалось в новой волне возбуждения, и младший начал двигать бедрами навстречу брату, пытаясь еще больше усилить ощущения. Оба Хайтани будто пытались слиться в одно целое, возместить время, когда были не рядом. Риндо думал, что они уже прижимаются друг к другу предельно близко, они уже пересекли все границы дозволенного – но хотелось еще ближе, еще ощутимее. Тело уже не подчинялось младшему: он ощущал только, как в низу живота расходятся волны возбуждения, а член приятно пульсирует. Риндо пытался сдержаться, чтобы продлить близость еще ненадолго, но Ран вдруг наклонился к нему и начал покрывать быстрыми поцелуями шею – тогда младший шумно выдохнул и излился. Рука Рана все еще лежала на члене Риндо, и теперь сперма стекала между его пальцами прямо на диван. Стоило младшему подумать об этом, как брат вдруг сильнее сжал его ягодицы и толкнулся особенно глубоко – после этого теплое семя заполнило Риндо изнутри. Облокотившись на локти, младший смотрел прямо перед собой и восстанавливал дыхание. Он чувствовал, как Ран вышел из него, но не решался обернуться и столкнуться с братом взглядом. Сам хозяин квартиры тоже молчал, поэтому угадать, о чем он думает, становилось почти нереально – Риндо боялся увидеть в лавандовых глазах сожаление. Он не хотел слышать, что все это было спонтанное ошибкой. Говорить на языке тел и прикосновений было проще, чем использовать банальные слова: слова никогда не позволяли выразить весь спектр чувств. Как на словах объяснить, что уход одного человека превращает весь остальной мир в картонную декорацию? Что нужно сказать, чтобы описать, как пусто и больно может быть, если самых важных глаз нет рядом? Что спросить, чтобы понять, как все исправить? Риндо думал об этом, прикрыв глаза, когда по коже в районе плеча снова скользнуло чужое дыхание – на этот раз спокойное, размеренное. Сжавшись так, словно не спал несколько ночей подряд, Ран уснул, устроившись у шеи брата. Осторожно, чтобы не разбудить его, младший Хайтани дотянулся до ближайшего кресла и стянул с него плед, укрывая их обоих – мысленно Риндо выдохнул с облегчением. Догорающий за окном август дал еще немного времени до утра. *** Ощущение, с которым проснулся Риндо, было ему слишком знакомо – ощущение одиночества. Когда ты протягиваешь руку, но натыкаешься на пустоту: на второй части кровати нет никого. Лежа на боку, Риндо разглядывал спинку дивана в мягком полумраке – такой бывает только на рассвете: ночь уже закончилась, но утро еще не наступило. Все вокруг казалось призрачным и ненастоящим. Первым делом младший Хайтани принялся разглядывать свои руки – свежий засосы и следы укусов как бы подтверждали, что все это ему не привиделось: прошлой ночью он действительно был с Раном. Стоило подумать об этом, как Риндо уловил едва ощутимый запах сигаретного дыма. Младший Хайтани накинул на себя толстовку и медленно двинулся в сторону кухни: он знал, что все происходящее не сон. Во сне тоска не бывает настолько осязаемой – как будто что-то сдавило грудную клетку так, что невозможно даже вздохнуть. Ран на самом деле сидел на кухне. Забравшись с ногами на стул, он курил, выдыхая дым в потолок – судя по количеству свежих окурков в пепельнице, старший Хайтани находится здесь уже около часа. За окном на самом деле виднелась дымка рассвета. – В этом августе утром часто был дождь, – это Ран сказал брату вместо приветствия, переводя на него тяжелый взгляд. – Я сидел здесь, а вокруг танцевал дым. Риндо не знал, что на это ответить: поэтому он просто молча сел на соседний стул, в упор разглядывая Рана. Только тут младший заметил блокнот: на этот раз хозяин квартиры не стал его забирать, а, напротив, подтолкнул в сторону брата, как бы приглашая посмотреть. Всю открытую страницу занимало изображение клубов дыма под потолком – рисунок был предельно простым, но вместе с тем притягивал взгляд, гипнотизируя: будто дым сейчас оторваться от бумаги и поднимется в воздух. Что-то в этом зацепило Риндо так, что дышать стало чуть тяжелее. – Я так долго пытался это нарисовать, но выходила хуйня, – Ран пожал узкими плечами и снова обхватил губами кончик сигареты. – А стоило тебе оказаться рядом, как все сразу получилось… Полистай. Последнее прозвучало скорее приказом, а не просьбой. Риндо покорно перевернул несколько листов и тут же замер: на каждой странице был он сам – это явно были не перерисовки с фотографий. Ран создавал портреты младшего брата по памяти: анфас и профиль, печаль и смех – кажется, в блокноте можно было найти Риндо с любого ракурса. – Я сам сбежал, а потом рисовал тебя днём за днём, как помешанный, – Ран вздохнул и стряхнул пепел, а затем впервые за утро посмотрел в чужие глаза. – Я просто хочу быть защищенным. Я просто хочу наблюдать. Я просто беспокоюсь. Чужому человеку слова старшего Хайтани показались бы бредом – но Риндо чувствовал брата на интуитивном уровне. – Ты ушел, потому что боялся чего-то рядом со мной? – от этого предположения что-то внутри Риндо дрогнуло. – Я бы хотел раскромсать ошибки прошлого, – Ран все-таки затушил сигарету и закрыл лицо руками, после чего устало выдохнул. – Я всегда считал, что боль – лучший источник вдохновения, чем счастье. Мне хотелось выйти за грани, переступить через самого себя, чувствовать больше, создать шедевр. Но по итогу я только выбросил все самое важное. А то, что было выброшено, всегда ломается. Часть сказанного Риндо не понял совсем, часть – лишь частично. Но самое важное он прочитал в глазах брата, когда тот все-таки отнял трясущиеся ладони от лица: Рану без него бесконечно плохо, и он признает это, забыв о собственной гордости. – Весь август между строк моей выдуманной картины жизни проскальзывали реалистичность, и это было невыносимо страшно, – старший Хайтани потянулся к сигарете, но затем передумал и просто обнял острые колени руками. – И фоном были только мысленные картины конца. Теперь младший Хайтани наконец-то понял: он не чувствовал очарование августа, потому что весь август сосредоточился здесь – в Ране. Его брат был сложным, невозможным для разгадки эгоистом и вместе с тем сводил с ума тяжелым взглядом и нервозными движениями тонких пальцев. Он был талантлив и страдал от самого себя больше, чем кто-либо: его решение сжигать мосты было вовсе не из желания разорвать с Риндо все связи – иногда Ран не управлял даже самым собой, казался странным, почти безумным. Словно его выходки – это плата за возможность не просто чувствовать август, а находится с ним рядом. Неожиданно для самого себя Риндо вдруг поднялся со стула и тут же опустился перед братом на пол – Ран мгновение назад тоже поменял позу и опустил ноги, поэтому теперь младший устроил голову на его коленях. Возможно, всему виной была смелость, щедро подаренная августовским рассветом, но Риндо вдруг предельно ясно понял, что хочет сказать. – Я бы сбежал с тобой на другую планету, самую далекую отсюда, – младший Хайтани прошептал это, сжимая холодную руку брата в своей. – И чтобы землю оттуда видно не было. – Хочу еще одну ночь с тобой, – впервые слова Рана были гораздо приземленнее слов Риндо. – И еще одно утро, – младший Хайтани выпалил это и тут же подумал, что не существует такого промежутка времени, который определил бы его желание быть с братом. Но Ран вдруг подобрал слова очень точно. – Всю жизнь. Это прозвучало так неожиданно, что Риндо резко поднял голову: его зрачки расширились от удивления, но брат только чуть улыбнулся и мягко, будто котенка, погладил младшего по голове. Только после этого жеста Риндо почувствовал, как лед февраля в его сердце начинает таять. Мосты горят, и в этом нет ничего страшного – главное, чтобы они с Раном оставались по одну сторону.