coarseness.

— Значит, нравится по-жесткому, Данечка? — хриплый шёпот над ухом. На них падает яркий свет фиолетовой светодиодной ленты, а в зеркале напротив отражаются движущиеся силуэты. Данила не может сдержать вскрика, когда Татищев в очередной раз резко и верно проезжается головкой по простате. В мыслях - своеобразная пустота, ибо Сережа не позволяет думать ни о чем, кроме своих холодных пальцев, которые беспорядочно водят по его разгоряченной, обнаженной коже, очерчивают каждый кубик пресса, играются с твердыми алыми бусинами сосков, пощипывая и гладя ареолы по кругу. Даня закидывает голову ему на плечо, стоит тому толкнуться сильнее - жмурится, приоткрыв губы в немом стоне. Между ног - мокро и жарко, а толчки рваные, глубокие и такие правильные, что парень еле заметно дрожит, млея от того, насколько. Пальцы немеют и он судорожно хватается ими за Сережины руки. — Пош-шёл на хер... — чуть не плача, шипит Московский. Движения становятся более резкими, - Магнитогорск не жалеет ни его, ни себя, сжимает острыми черными ногтями бедра до алых разводов на коже, царапает. — Ты уже на нем, милый. Успевает оставить несколько кусачих поцелуев на его шее, прежде чем слышит ненавистную мелодию звонка с Даниного айфона. Телефон все это время лежал на столе, в паре метров от кровати, и Татищев лишь раздраженно чертыхается шепотом, понимая, что придется ненадолго выйти из податливого тела парня, чтобы тот смог ответить на звонок. И выходит. Подходит к столу и берет трубку. — Данила, здравствуй. — Привет, пап. — робко. Отношения с отцом, конечно, улучшились, но страх того, что тот снова начнет кричать на него, остался. Садится по-нормальному, пожимает плечами, разминая затекшие мышцы, болезненно морщится. — Ты мне скажи, пожалуйста, как так вышло, что ты мне отчеты аж с семью ошибками скинул? — мягко. Миша зол, но только меньшее, чего сейчас хочет - это ссориться с сыном. Однако по голосу ясно, что он напряжен. — Утром исправишь их, хорошо? — старается быть как можно мягче с ним, потому что Саша точно по головке не погладит, если он опять нагрубит сыну. Химки отвечает не сразу — сипло, делает вид, что спал. В любом случае, это бы и так пришлось сделать, ибо Сережа осторожно кидает мобильник на постель и снова усаживает парня на свои колени, возвращая свое достоинство туда, где оно должно в данный момент находиться, тихонько бьет того по ляжке, требуя снова раздвинуть ноги. — Д-да, пап, хорошо, я исправлю. Москва лишь коротко угукает, как можно вежливее, несмотря на свое недовольство, прощается и наконец-то бросает трубку. Сережа снова попадает четко по уплотнению, шепчет, обжигая ухо горячим дыханием: — Выгни спинку, принцесса. Даня послушно выгибается, ведь знает, что если не послушается, Татищев шлепнет его по ягодице. — Молодец, — грубее толкается, меняя угол проникновения, подцепляет подбородок тремя пальцами, направляя к отражению в зеркале, заставляя вытянуть шею. Больно покусывает, - Московский дергается, очи жмурит, - и тут же, словно извиняясь, зализывает место укуса. Шепчет жарко, заботливо отодвигая мешающую челку с глаз: — Посмотри, посмотри же. Какой ты красивый, какой мокрый и покорный в моих руках, — Данила смотрит. Видит, как дышит рвано, обмякает в этих руках доверчиво, стонет тихо. — Восхитительный. Сережа скалится довольно, кладет вторую руку на Данин член и быстро доводит до разрядки, с наслаждением слушая и ощущая, как парень в последний раз красиво выстанывает его имя, как до хруста прогибается в пояснице, как светлые локоны, взлохмаченные, искрятся под неоновым светом в зеркале. И весь он какой-то домашний сразу становится, свой, любимый, хоть и припизднутый слегка. Вскоре Татищев и сам кончает внутрь с хриплым стоном. Данечка. — Бес-сишь... — выдыхает тихо. — Понравилось? — целует в нос, черными прядями скулы задевая веснушчатые, светлые. — Да. — устало. К черту посылает свою ворчливость, ибо ему в какой-то мере все-таки нравятся Сережины телячьи нежности. Да, понравилось. А смысл врать-то?