A'baeth

      Что заставило их мотаться по лесам — Геральт был с собой честен — с самого начала, то есть уже давно, было совершенно непонятно. Иорвет щурился, чудом небесным только разбирая в болотных кочках единственно верный путь и вёл его за собой, время от времени вслушиваясь в его шаги за своей спиной и с мрачноватым каким-то весельем хмыкая. Ведьмак не тешил себя надеждой, что остроухому была приятна его компания. Просто никого другого на тот момент, более подходящего на роль спутника, рядом не нашлось. А эльф всё вёл его дальше по болоту, которое уже начинало казаться бесконечным. — Привал, — наконец-то, когда закат отгорел совершенно, а сами они не раз и не два уже зачерпнули сапогами болотной чёрной воды и едва не распрощались с этими самыми сапогами, объявил Иорвет и первым уселся на заросшую зелёным мягким мхом большую кочку. «Нет.» — понял Геральт, едва коснулся ногой их ночного убежища, — «Это не кочка и не остров даже. Это берег.»       Болото наконец кончилось. — Не поверишь, я сначала подумал, что мне показалось, — правильно поняв заминку спутника отозвался эльф, уже стянувший с себя промокший сапог. — Отчего же, — отмер, передернув плечами, Геральт, — Охотно поверю.       Спустя некоторое время они уже сидели по разные стороны небольшого костерка, весело потрескивающего на сухих ветках. Сапоги стояли у огня и ведьмак надеялся, что они хоть немного просохнут. Ладонь всё ещё зудела от искорок игни, норовивших сорваться на землю.       Ужин был скуден. Зайчатина да ягоды, которые принёс командир «белок» ушли влёт и отсутствия соли не заметили ни сам охотник, ни чертовски оголодавший за время блуждания по болотам Геральт. Воды ведьмак набрал, когда, собирая на костёр хворост, ветки и прочий сухостой, нашёл неподалёку от их укрытия родник. Холодный настолько, что от одного глотка сводило зубы, но чистый, звенящий, как хрусталь.       Они не говорили. С одной стороны — было не о чем. А с другой… Молчание имеет множество неоспоримых плюсов перед разговором. Оно намного красноречивее слов, не допускает неловкости, не тратит уйму таких нужных и с трудом обретённых сил — короче говоря, со всех сторон удобно.       Иорвет каждый раз, как ловит его взгляд, в первую секунду щерит в ухмылке мелкие ровные зубы, острые, как у белки. И затем старательно отворачивается. Ведьмак знает, что лесная жизнь, которую волей-неволей приходится вести всем скоя’таэлям, никак не способствует доверию кому бы то ни было и пустыми надеждами себя не тешит. Большак тоже не помогает сохранить в душе хоть капельку детской непосредственности.       При взгляде через огонь изредка можно заметить, как застывший в одной позе эльф невидящим взором уставился на пляшущие язычки. В такие моменты кажется, будто золотые отблески прыгают в единственный неширокий зрачок и резвятся там саламандрами. А ещё — будто Иорвет плачет. Но наваждение развеивается быстро. Спутник дёргает острым ухом, морщится, переползает ближе к костру, хотя и без того, казалось бы, сидит вплотную к стене огня, бросает резко, быстро, будто бы даже и не ему: — Не смотри, vatt’ghern, — и добавляет, опережая вопрос, — Я слышу, как медленно иногда бьётся твоё сердце, уж взгляд-то без труда можно почувствовать.       Спорить с этим нельзя. И не стоит, это ведьмак давно уяснил. Он только кивает, не сомневаясь, что даже малейшее движение воздуха Иорвет без труда почувствует и тоже невидящим взглядом уставляется в огонь.       Клюква кислым пламенем прокатывается по глотке и тонкие пальцы лучника почти совсем не дрожат, когда он отсыпает Геральту ещё горсть. Ведьмак прикрывает глаза, раскусывая очередную ягоду, а когда снова разлепляет веки, то видит, с каким трудом эльф удерживает каменное лицо, когда кислая горечь снова опаляет язык. Но не морщится. «Настолько не доверяешь?» — внешне охотник за чудовищами абсолютно спокоен, но внутри вопрос звучит с неподдельным удивлением, — «Прямо настолько, что считаешь, будто мне не стоит знать, что ты чувствуешь вкус кислых ягод, как и любое другое существо?»       Геральт проверяет сапоги, с удовлетворением отмечает, что они высохли достаточно и натягивает их на ноги. — Спокойной ночи, — сухо желает он эльфу и укладывается на еловые лапы, служащие им сегодня постелями, со своей стороны костра.       Тишина за спиной красноречивее любого ответа, но, уже проваливаясь в сон, чуткое ухо всё же ловит ускользающее: — Dearme, vatt’ghern. Squaess me.

***

      Наутро, разумеется, в лесу щебечут птицы. Геральт, одним махом выныривающий из сна и открывающий всё ещё тяжёлые веки слышит прерывистое дыхание за спиной. Иорвет что-то неразборчиво бормочет через неверную дымку сна, но даже со своей лежанки ведьмак замечает, что если попытаться разбудить атамана лесных стрелков, то легко можно заработать крепкий удар в челюсть. И хорошо если кулаком, но кинжал, выглядывающий из-под импровизированной подушки не оставляет никаких иллюзий насчёт эльфской доброжелательности. И доверия к некоторым ведьмакам. Особенно утром.       Геральт ждёт ещё пару минут, пока не отмечает, что чужое дыхание постепенно становится ровнее. Бесшумно встаёт, тенью стелясь по земле, уходит в лес. Охотиться.       Иорвет распахивает глаз, смаргивает последние минуты сновидения только тогда, когда убеждается, что ведьмак ушёл. Попутчик не разбудил его, но ухватиться за тихое размеренное дыхание проснувшегося и вырваться из кошмара намного легче, чем пытаться сбежать из своевольного сна своим путём. Эльф ему ничем не обязан, но сейчас начинает испытывать смутную благодарность. За пробуждение, за тишину и вчерашний костёр. За то, что Геральт не стал его будить, хотя мог бы, за то, что не заставил опасаться, думать, что рядом враг. Иорвет был благодарен за всё.       Переливчатая трель чёрного дрозда, летящего, верно, на юг, вытягивает его из размышлений. Идя на шум живой воды, он натыкается на тот же хрустально-ледяной родник и с жадным наслаждением глотает чистую воду и умывается. Мысли уходят совершенно, оставляя только свежесть и бодрость. Атаман встряхивает головой, наскоро перевязывает поудобнее красный платок. Дрозд дарит лесу и мутным предрассветным сумеркам прощальную трель, снимаясь с места и Иорвет никак не может не склонить голову перед мастерством извечного певца.       Геральт приносит трёх рябчиков, на вопросительный взгляд мотает головой, мол: не спрашивай даже как. Поджигает знаком собранные с утра ветки, умело разделывая птиц. Мясо мягкое, а со вчера ещё осталась клюква. Третьего они берут в запас, понимая, что в дороге всё равно придётся охотиться и несчастного рябчика хватит только на один привал. — Выходим, — говорит наконец Иорвет и они снимаются с места.       Дальше путь идёт по скалистой земле старых светлых сосен и низких трав. Они не оставляют следов, ведьмак идёт так же тихо, как и сам эльф, только теперь находится в зоне видимости, интуитивно понимая, что за спиной Старый Лис без нужды его больше держать не станет. За это тоже Иорвет постепенно становится ему благодарен.       Цели их пути всё так же не видно, но зато появляются другие твари. Ведьмак не раз и не два вскидывался в ночи, безошибочно определяя посвист и ауканье лешего. По ночам отпугивал от них накеров, недоверчиво косился на ворон и волков, выходящих к костру, когда аромат сладкой оленины дразнил ноздри невыносимо. Радовало то, что леший, задобренный видимо их нехитрыми дарами, отозвал своих слуг и дал им выйти из своих владений невредимыми.       Оба вздыхают спокойно, когда первая же рябина, встреченная на пути, манит горькими недозрелыми гроздями. Но уже красными, яркими. Как кораллы. — Привал, — командует удовлетворённо эльф, — Иголка найдётся? — Обижаешь, — беззлобно щерится ведьмак, — Даже с нитью.       Весь этот привал они сидят под рябиной и мастерят из ягод обереги. Каждый вспоминает о своём, обращается к самым тёплым воспоминаниям, просит защиты у своих богов. Боги их, разумеется, не слышат, но огонька безумной надежды молчание небес не убивает. При желании это можно счесть добрым знаком.       Ведьмак понимает за время пути только одно: Иорвет, так легко меряющий шагами зыбкие топи и скалы, мягкие земли широколиственных лесов, непробиваем снаружи, но внутри у него вечно горит пламя неизбывной тоски и боли. Впервые Геральту хочется пригладить вставшую дыбом на загривке шерсть у бьющего без промаха стрелка, как у бездомного озлобленного зверя. Но понимает — не позволит. Иорвет ощетинился ледяными иглами, раскрыл пасть кинжалов, наточил когти-стрелы и не позволит себе помочь. Потому что не верит, боится, научен горьким опытом жизни, знает уже что самый страшный враг — ближний твой.       Геральт не имеет права его за это осуждать. Геральт и сам у этого учителя прилежно грыз гранит науки, пока внутри окончательно не умерло детство, растоптанное окончательно тяжёлыми железными сапогами времени. — Расскажи наконец о себе, — не выдерживает наконец он в один из вечеров и глядит остолбеневшему от такой неслыханной наглости Иорвету прямо в единственный, отливающий в зареве костра малахитом глаз.       К тому, что произошло потом, он, конечно же, был уже готов. Атаман «белок» зашипел на него, как заправская гадюка, взвился с насиженного бревна, едва не влетел в костёр и, наконец, высказав всё, что он думает о распроклятых необразованных дхойне, а особенно — о бесчувственных ведьмаках, для которых не то что чужая душа, атмосфера между друг другом — потёмки непроглядные, да такие, что огнём не поможешь, оскалил ровные зубы и исчез в лесу. «Напрасно бранишь, атаман.» — хмыкает ему вслед Геральт, — «Наука Каэр-Морхена мне права необразованным быть не оставила.»       Он знает, что эльф помечется вдоволь между деревьев, успокоится и явится обратно. Угаснет бешенство — единственная яркая эмоция за весь путь, которую ведьмак всё же удостоился права увидеть. Пригладит Иорвет встопорщенный жёсткий мех, постоит в тишине, поражённый резким напором, задушит последние ростки доверия и вернётся. Возможно, об этом случае они тактично не станут говорить… — Хотя… — качает головой охотник за чудовищами, — Вряд ли мы вообще станем после этого говорить о чём бы то ни было.       Как бы его проводник ни старался казаться монолитной скалой без слабостей и чувств, ведьмака ведь не обманешь. Не глаза, так уши, не уши — так душу. Как сказал бы Ламберт, упаси боги от встречи со сволочью глазастой, размяк Геральт, не иначе старость. А Геральт бы его за это послал беззлобно. Почти.       Иорвет действительно приходит, правда почти под утро. Сон к нему не идёт, слышно даже сквозь дрёму, как он верится на мягкой тёплой земле. Потом плюёт на это дело и, кажется, закуривает свои травы. После этого обратно засыпает уже сам ведьмак. — Цветы люблю, — буркает по дороге неприступный эльф, чем несказанно Геральта удивляет, — Жёлтые. Самые светлые, чтобы как солнце были, — любезно поясняет он и дальше идёт молча.       Впрочем, и такой информации его попутчику достаточно. Иорвет идёт, неестественно чеканя шаг и подняв голову. Как смертник, что ждёт удара в спину. Ведьмак не смеет оправдать ожиданий. Не смеётся, только, чуть отставший, догоняет, кивает чётко, давая понять, что услышал, и идёт рядом. У лучника обмякают напряжённые плени и тень улыбки проскальзывает по лицу.       Вечером он говорит ещё. Складно, легко, так, что Геральт заслушивается, ловит из потока речи сияющие лососёвой чешуёй важные слова. А потом, словно испугавшись, обрывает разговор, недоверчиво косясь через костёр. Кивает, желает добрых снов и умолкает до утра.       Доверие возвращается медленно, по капле. Теперь пожар боли внутри у эльфа утихает, остаётся только излеченное долгой дорогой ровное тепло успокоившегося костра. Он больше не похож на зверя с печальными и добрыми глазами, всегда готового укусить, защищаясь. Не скалится, ощетинившись злыми, острыми словами, рождёнными тоской. Теперь он иногда даже тихо посмеивается, выпуская изо рта клубы сизого дыма, пахнущего горькой полынью и луговыми цветами.       И Геральт выдыхает. Путешествие всё так же долго, оно совершенно не желает кончаться. Но Иорвет начинает ему доверять. Настолько, что однажды, склоняется над ним, почти заснувшим, и шепчет ему в самые губы, сухие и потрескавшиеся, с ласковыми от смеха морщинками в уголках: — Meas, Gwynbleidd.       И осторожно, невесомо почти целует.       Геральт, убийца, охотник на монстров, бесчувственный ведьмак перестаёт быть озлобленным зверем тоже. С чудовищами Иорвета он справляться не умеет, но терпеливо учится.