О - безумии - северном ветре

      Часто говорят, будто восточный ветер приносит с собой безумие. Лёгкое, как перезвон струн. Завораживающее, как водопад.       Клевета. Не верьте. Восточный ветер — ветер надежды. Но безумцы — все приходящие с севера. Холод творит беду. Он, несовместимый с бешеной взыгравшей в непонятном приступе кровью, на самом деле и порождает все эти внезапные припадки.       Северный ветер безумен. Как безумна сама жизнь.

***

      Порыв ветра ласково огладил пушистую головку одуванчика, сорвал несколько «парашютиков», унеся их за собой.       Девушка вздрогнула, затрясла головой, прогоняя холодный укол воздуха, растёкшийся по согретой ласковым солнцем шее. — Что-то не так? — откладывая замолкшую гитару, спросила её подруга. Та моргнула пару раз, запрокинула голову. — Нет. Всё хорошо, спасибо, Кит, — отмахнулась Лана.       Она заправила за ухо выбившуюся из причёски русую прядку, крепко зажмурила уставшие глаза и с облегчённым стоном откинулась на спину. Высокая трава тут же защекотала шею и щёки.       Кит перебросила с плеча на плечо светлый хвост и бессовестно полезла в незакрытый скетчбук подруги. У неё ещё со времён начальной школы было чёткое Ланино разрешение на подобное бесчинство. И пусть с того момента прошло уже пять лет, слов своих девушка всё равно назад не взяла. — Я тебя не слишком утомила своим треньканьем? — внимательно разглядывая неоконченный рисунок, спросила она.       Лана помолчала, нежась под солнцем. Потом ответила: — Наоборот. Мне как будто даже стало легче. Я расслабилась. И перестань называть свою игру треньканьем. — Я же в шутку, — улыбнулась Кит.       Она оставила скетчбук и улеглась рядом с подругой, подперев ладонью щеку. — Что тебе напомнили эти мелодии? Ты рисовала ведь сначала просто пейзаж. А потом добавила каких-то сказочных существ. — Сказки, — усмехнулась Лана, — Именно сказки и напомнили. Только очень старые, как легегды о богах и героях, о звоне клинков и кровавых битвах… — Когда ты говоришь цитатами из песен, я и правда не сомневаюсь в том, что тебе нравится. — Не в этом дело, — отмахнулась девушка, распахнув глаза, — Просто чем-то мотив похож. Красиво очень. Я действительно чувствую себя лучше. Этакое, знаешь… забытье, транс.       Кит кивнула, снова села, взялась за гитару.       В солнечном мареве над полем одуванчиков поплыл тихий перелив струн, не баюкающий, но ласкающий слух.       Художница глотнула воды из холодного термоса, в который раз внутренне закатив глаза на подобную прихоть. Под её взглядом на акварельном листе вновь оживали маленькие одуванчики, прятались в ветвях деревьев огромные призрачные коты, летели по небу крылатые кони, сверкали чешуёй малахитовые ящерицы.       Мягкие переливы акварели звали за собой, рассказывали ненаписанную легенду, растворялись в цветном вихре воды в банке из-под гранатового сока. — Кит… — тихо зовёт девушка. Прижатые рукой, струны умолкают. — Да? — Спой мне… Пожалуйста.       И Кит поёт, потому что в глазах Ланы невозможно не утонуть, невозможно не любоваться её руками. А Лана улыбается ей, так нежно-нежно. И рисует те прекрасные вещи, которые находятся далеко-далеко.

***

      А северный ветер несёт дожди и плотный туман, цепляющийся брюхом за высокие вершины сосен. Сердце бьётся чайкой в груди, рвётся ввысь, подальше от того места, где всё говорит о тоске, о том, чего никогда не было на этом свете.       Северный ветер приносит с собой осень.       Лана морщится, поплотнее закутываясь в толстовку, и судорожно сжимает ледяные пальцы в кулак. Потом берет в руки горячую чашку с ароматным медовым чаем, мгновенно напомнившим о лете, делает глоток и расслабленно выдыхает.       Внезапно свалившиеся на голову целых три дня выходных она заранее готовилась провести одна. Первое сентября — она честна с собой — праздник осени и учёбы, только праздновать совсем не хочется, как не хочется и того, чтобы кто-то был рядом, пытаясь утешать и настраивать на продуктивный учебный год. Поэтому Лана как-то пофигистично восприняла новость о том, что родители до пятого уезжают на дачу и надеются, что дочь хорошо проведёт последние свободные деньки.       Голубое небо наконец показывается в просветах облаков и дождь, бьющий по плечам и окнам серебристой дробью, заканчивается. Плавно переливается лазурью великое множество цветов на светлом небе. И этот танец жизни настолько увлекателен, что девушка почти даже забывает про чай. Только удивлённо вскидывает брови и ставит чашку на стол, когда внезапно слышится трель звонка.       Северный ветер за окном незримо извивается драконом, дышит жизнью, дышит своим безумием и щедро делится им со всем живым. — Привет, — за дверью обнаруживается Кит, насквозь промокшая, — Пока к тебе добиралась, в дождь попала, — отмахивается она от укоризненного взгляда уставших Ланиных глаз, — Я сладости принесла, отмечать будем.       Кит — вечная оптимистка — изо всех сил старается расшевелить подругу. Она видит — Лана гаснет, как огонёк свечи, случайно оставленной на ветру. И от этого знания тревожится, волнуется за неё. Прячет боль за улыбкой и сладкими подарками. И согласна вдребезги разбиться, только если солнечный свет из её осколков хоть немного порадует Лану.       Ветер за окном приходит в неописуемое бешенство, кричит, поёт о любви, о жизни, о боли. Но остаётся неуслышанным. Только серебряной дождевой крошкой на окно оседает его прощальный подарок. И отсветом солнца вспыхивает наконец в глазах зажмурившихся девушек понимание:       Вот оно, оказывается какое. Как сказка, как тёплый одуванчик летом, как шоколад, в ливень принесённый почти с другого конца района.       Это и есть — любовь?       Кит от неожиданности отшатывается обратно к двери, когда Лана бросается ей на шею и лихорадочно-жарко шепчет на ухо: «Прости меня, пожалуйста, прости-прости-прости…». Неверяще поднимает руки, обнимает осторожно ту, для которой готова спеть все сказки мира, и целует мягко в дрожащий висок. Лана всхлипывает, корит себя за то, что была всегда так слепа, что не понимала или не хотела понять, что вот оно — её хрустальное счастье, которое надо ухватить осторожно, но крепко, и больше не отпускать никогда в жизни.       Тучи за окнами становятся драконами, но вместо обжигающего пламени дарят городу бурный, свежий ливень. И за шумом воды пости не слышно, как падает с тумбочки в коридоре пакет со сладостями, как на два голоса поются три волшебных слова.       Я тебя люблю.

***

      Вечером Кит, так и не пришедшая ещё в себя от счастья, ожидаемо домой не собирается. Звонит родителям, запоздало отпрашивается на ночёвку. Ей позволяют.       Лана ставит кипятиться чайник и, тихо шурша обёрткой, забрасывает в рот конфету. Кит распускает тугой хвост и светлые волосы, которые начали завиваться, высыхая, рассыпаются по её плечам, укрывают лопатки и спину. Лана честно пытается следить за чайником, но давно не может оторвать взгляда от девушки, обхватившей колени руками. Это не в её силах — перестать любоваться только что обретённым счастьем.       До глубокой ночи, до самого утра нового дня они сидят на кухне рядом, взявшись за руки, неспешно пьют чай и едят шоколад всевозможных сортов и видов. Обе молчат, смотрят пронзительно в глаза и наконец засыпают, почти перед самым рассветом, в обнимку сидя на диване.       Северный ветер ликует за окнами, оставляет росу на поздних цветах шиповника. Северный ветер — сама жизнь, сама любовь — бережёт двух сонных девушек, глаза у которых сияют ярче звёзд, когда они ловят взгляд друг друга.       Когда они наконец понимают, что любят.