Радуга
3 сентября 2023 г., 12:56
* * *
— Тьфу, — сказал смертный, — как нехорошо вышло. И Майтимо мысленно возблагодарил Тьелпэ, который всё носился с переводчиками — будто бы встреча в Пустоте с кем-то ещё была уже делом решённым, будничным. А он-то, Майтимо, сперва ещё засомневался, нужны ли им эти коробочки, которые станут поглощать чужую речь — и исторгать привычную. И наоборот. Они приземлились в солнцем выжженной степи. Или не солнцем? Могло же тут светить что-то другое, с другим излучением, другим видом тепла... Да с чем угодно! Но трава под ногами была самая обычная — жёлто-белая, ломкая, сухая. Обычная степь на пути к пустыне. И что-то тут было испорчено. Не так, как нравы в нынешнем Валиноре по мнению некоторых приверженцев традиций, а как в Белерианде под конец истории. — Ну, — сказал Кано вполголоса, — я надеюсь, этот-то мир под воду не уйдёт. Они забыли, что переводчики были настроены так, чтоб повторять вообще всё сказанное; и что «вполголоса» от Кано — это не то же самое, что вполголоса от кого-нибудь другого. В общем, смертный их услышал и ответил: — Ну, это как сказать. Они чуть на него не наступили — смотрели по сторонам. Вдали был город. Это Турко шарахнулся назад, сам ещё не поняв, и тогда-то смертный встал с земли. Был он худой и загорелый, и смотрел на них без страха, вот только почему-то с огорчением. И повторил: — Вот как обидно получается. Я Леонид Горбовский. А вы? Они представились по очереди. Смертному будто было всё равно, что за огромный сияющий шар вдруг упал с неба. А может, местным смертным правда всё равно. Может, они умеют ещё больше. Дух захватывало. — Видите ли, — сказал смертный неторопливо, — даже не знаю, как вам и сказать. Долго летели? Майтимо сказал: — Не очень. Почему-то тянуло говорить на старом квенья. Интересно, как потом всё это переиначат — все эти извинения не пойми за что, все эти первые неловкие приветствия? Смертный сказал: — Ну вот и хорошо. Если у вас есть топливо, летите-ка обратно. Если нет… — Вам что, — изумился Финдекано, — настолько лень с нами поговорить? Вы что, устали жить? На вас тут каждый день валятся с неба удивлённые счастливые безумцы? — Нет, — признал смертный, — даже несчастные не каждый. Определённо над переводчиками Тьелпэ трудился дольше, чем рассказывал. Пока никто ни в чём не путался. И смертный Майтимо понравился. — Честно сказать, — вздохнул он, — я бы рад с вами разговаривать сколько угодно. Мне очень, очень интересно, и я рад, что вы прилетели. Просто планета скоро кончится. Вон, видите — стена? А это и не стена вовсе. — Да, — сказал Финдэ. Он-то видел раньше всех. — Определённо не стена. Никак не стена. Маэдрос даже замечать её не хотел — чёрную, дикую, идущую с двух сторон. — Такие вот у нас сегодня волны, — вздохнул смертный, — так что летели бы вы назад. А то неудобно выйдет. — Мы хотим, — попросил Майтимо, чувствуя, как переводчик ищет слова, хотя это он сам искал слова, — мы бы хотели познакомиться ещё с кем-то. Возможно, мы можем помочь. По крайней мере… Он оглянулся на всех остальных. Смертные живут один раз, а говорящий смертным был совершенно точно. Леонид, его звали Леонид. — Ладно, — сказал он, — поедем к директору, коли так. Почему бы не поехать.* * *
Как это всё-таки было странно — прилететь, чтобы погибнуть. В первый же день. Что в той жизни, что в этой… Всё нахрапом, всё наскоком, всё кое-как. С другой стороны — они ведь долетели. Другой мир правда был. Всё было. Были смертные, которые не знали Эру или не верили в него, а смерти не боялись всё равно — по крайней мере, не показывали страха. С этим другим миром было всё в порядке. Ну, пока что. Ещё пол местных дня должно было быть. — Знаете, — сказал Леонид. Он вёл машину не спеша, как будто времени имел в избытке. Он вообще почему-то был похож на Артафиндэ — не внешним обликом, а так, по ощущениям. Опять жевал травинку. — Ужасно с вами сложно, господа гости. С одной стороны, — хоть весь день вас расспрашивай, с другой — хоть весь день слушай, как поёте. — Вам нужно ещё решить, кто из вас улетит на нашем корабле, — напомнил Маэдрос. Сами они со «Светлым» уже попрощались. Выходило даже смешно. Сперва Финдекано оглядел всех и сказал: — Ну, мы же все тут снова выйдем, если что, да? — Нет, — сказал Курво неожиданно, — кое-кому пора бы перестать ходить туда-сюда. — Вот именно, — сказал Кано, — и «Светлого» ты лучше успокоишь, Финдэ. Мы тебя не берём в наш дружный клуб. Будем смотреть на эту Волну без тебя. Произволом старших братьев и вздорных кузенов. У Финдэ даже лицо потемнело. Он нечасто таким делался, но уж если делался, то как-то сразу вспоминалось, что его отец много лет правил Валинором. Очень много. — То есть я отправлюсь к звёздам снова, увезу с собой людей, потом прилечу домой — и что скажу? Простите, я один остался? Извините, меня выгнали? Извините, я им позволил? Я оставил их одних? — Ну, — сказал Турко, — можно считать — сегодня твоя очередь кого-то где-то оставлять. В конце концов, ты никого не выгоняешь. — Да, — сказал Курво. — Это снова делаем мы. Вот ужас-то. Они все умирали тут всего по разу. Насчёт Маглора Майтимо почему-то был не уверен, хотя как можно было умереть в Эндорэ и не воскреснуть в Валиноре — неизвестно. Но с Маглора бы сталось, он упрямый. Да, все всего по разу — кроме Финдэ. Некоторые особо выдающиеся ещё и способ выбирали сходный. Ну как выбирали… Огненные бичи и огненная пропасть. Маэдрос покосился на отца. Конечно же, они о нём первом подумали. — Ну да, — сказал отец, — хорошую пытку выдумали. Нет, и не думайте. И силой не пытайтесь. Курво, судя по взгляду, что-то подобное как раз обдумывал — и поспешно отвернулся. — Мне тоже кажется, — сказал Артафиндэ, — что везти людей должен тот из нас, кто меньше всего прожил. — И проживёт, конечно, очень долго, похоронив всех детей разом. Ещё бросив их сперва. Ну и хорошего же ты обо мне мнения, племянник. Нет, я не лечу. — Ну давайте никто не полетит. — Угу, чтоб «Светлый» прилетел домой пустым? Вот все обрадуются. — Он может и не полететь без одного из нас, — сказал отец задумчиво, — вы все его избаловали. Жребий тянуть никто не хотел. — Ну, — сказал Кано, — раз мы все тут остаёмся, я полагаю, мы как-то думаем остановить эту Волну? Что, я один надеюсь на минимальный общий здравый смысл? Да? — Выходите, пожалуйста, — сказал Горбовский, — мы на месте.* * *
Директор оказался толстым и усатым, очень усталым — и одновременно он как будто всё ещё хотел куда-нибудь побежать, распорядиться, поторопить кого-то… — Матвей, — позвал Леонид извиняющимся тоном. — Тут ещё один звездолёт. Понимаешь, одна цивилизация сегодня именно твою планету выбрала для контакта. — Что такое?.. Майтимо испугался, что директор сейчас лопнет. Он покраснел и шумно задышал. Спросил хриплым голосом: — Какой ещё звездолёт? Какой, я тебя спрашиваю? — Стоит в степи, — сказал Леонид, не улыбаясь, — лёту всего ничего, если на флаере. Влезает… сколько там у вас влезает?.. Директор безнадёжно покачал головой. — Опять все начнут требовать, просить, толкаться, объяснять… Ну что вам было прилететь попозже? Скажем, завтра. — А вы сами что же, — спросил Артафиндэ, хмурясь, — совсем не хотите спастись? — Да чтоб вам провалиться со своим спасением! Раз в жизни можно от меня отстать? Нет? Можно или нет, я спрашиваю? Я здесь директор! Ну, куда я полечу, куда? Зачем? Идите, я не знаю, возьмите картины, скульптуры, плёнку, записи! Возьмите Ламондуа, чтоб он и вашу планету годиков через пятьдесят довёл вот… до чего-нибудь довёл! — Давненько я не видел, — сказал Кано, — чтоб кто-нибудь так агрессивно реагировал на вежливое предложение его спасти. — Простите, — сказал Леонид, — это мой друг. У него был тяжёлый день. Тут Маэдрос понял наконец, что всё это время вертелось в голове. Это ведь люди. У людей всегда есть дети, плохие времена или хорошие. — Детей, — сказал он вслух. Переводчик как будто подавился словом. — Детей наш корабль заберёт столько, сколько нужно. — Да улетели уже ваши дети, — отмахнулся директор. — Улетели, всё уже! Ну? Дайте подышать хоть пять минут. Хотите сока? Нет? Водки хотите? — Ну что ты, Матвей. Какой сок, какая водка. Гости ведь только-только прибыли. Не хотите пойти послушать музыку? На площади играют что-то совсем новое. — У вас что, — спросил Кано недоверчиво, — все вот так спорят: не кто полетит, а кто останется? — Можно подумать, у вас было бы иначе! Конечно, у них не было бы иначе. Маэдрос вспомнил очень ярко, и уверен был, что все вокруг вспомнили то же: как они оставляли крепости. Кто оставался до конца. Но люди… от людей… — Нет, — сказал Кано, — нет, нет и нет. Исключено. Я так не могу. Нет, я не собираюсь. Я отказываюсь. — Вы всё-таки хотите улететь обратно? Может, и правильно. Кто виноват, что вышел такой неудачный день. — Да при чём тут «обратно»! — переводчик от взлёта голоса Кано даже захрипел. Героическая коробочка. Всё ещё держится. — При чём тут это! Я не собираюсь смотреть, как вы все друг другом жертвуете. И собой тоже. Хватит! Где у вас выход на крышу?* * *
Чёрные стены заслоняли небо с двух сторон. Больно было смотреть. А с третьей стороны — море. — Нужны крепкие люди, — сказал Маэдрос. — Морально? — И физически. И то, и это сразу. Большое было искушение красиво встретить смерть. Чёрная, бархатная, злая пустота с двух сторон подступала к городу и к морю. Казалось бы. Смотри на море, жди конца. Пусть Кано спел бы людям — точней, присоединился бы, они и сами пели. Целовались. Танцевали. Пусть Артафиндэ спел бы, он такое любит. Ерунда какая. Майтимо уже будто чувствовал жар на коже. Интересно, каково Кано. Наверняка ведь тоже вспоминал драконье пламя. Пламя у каждого своё. И ведь ещё отец… — Прости, — сказал ему Маэдрос. Он даже не смотрел, кто подошёл. Стоял на крыше, зачем-то вглядывался в море. Как будто с моря может прийти помощь. Скоро здесь станет темно. Да, очень скоро — но пока он ещё здесь и ещё может кое-что сделать. Хотя бы попробовать. — Прости, что не нашёл к тебе ключа. Вот так звучало правильным. Отец мотнул головой. Что он хотел сказать? Неясно. Стоял рядом. Смотрел, правда, не на море, а в черноту. Ему-то не впервой. Позади Артафиндэ объяснял кучке людей, что они с Кано собирались сделать. — Взлететь как можно выше — и запеть. — И подлететь как можно ближе, да? — спросил Горбовский. Он спрашивал с живым интересом. Как будто, если бы позволяла вежливость, он бы подёргал их всех сейчас за волосы и за рукава. Потыкал бы в них пальцем. Расспросил про всё на свете. — Ну, — сказал Финдекано, — не без этого. Но это мы можем и одни, если вы объясните, как подняться. Главное — пойте тоже. Семеро дюжих парней протолкнулись вперёд. Несли восьмого — тот был слеп. Маэдрос ощутил, как дёрнулось сердце Артафиндэ: помочь. Не сейчас. — Пойте тоже, — повторил и Маэдрос, — вы увидите. — Да что петь-то? — Да, что петь, господа? — У нас тут знаете какие были споры про репертуар! — Но так и быть, раз вы сегодня наши гости… У слепого в руках был инструмент, похожий на сковородку с длинной ручкой. Он побренчал немного. В осаждённых крепостях тоже всегда до конца кто-то что-то напевал. Маэдрос улыбнулся: — Вы услышите. Как же всё это было знакомо: надвигается тёмное, неотвратимое, больше, чем вы все разом. Неподвластное. Несчастный Белерианд. Да, но тут — не он. — Смотри-ка как хорошо, — проговорил Финьо. — Видел когда-нибудь такую красоту? Он чуть ли не насвистывал. Люди смотрели на него и тоже улыбались, сами того не замечая. Он всегда такой. В тот раз пламя кидалось с неба — не надвигалось медленно, а рушилось. В тот раз земля крошилась, как ненужный хлеб. Как хлеб может быть ненужным? Ладно, как старая древесная кора. В этот раз чёрное пламя смыкало тиски. Драконий огонь — и завеса Ниэнны. Почему он её вспомнил? — Артафиндэ, — позвал отец негромко, — давай-ка ты со мной? Вот это новости. Ну ладно, почему бы нет. Отец, конечно, уже понял, как управлять этими маленькими лодками для небольших полётов — понял и Курво рассказал. И Финдекано. Пора. — Пойте, — сказал Маэдрос. — Сейчас мы подлетим к Волне, к обеим Волнам — и остановим. Будет чёрная стена, но дальше не пойдёт. В конце-то концов, если выйдет, что он им всем соврал — его обман недолго проживёт. Обещанием больше, обещанием меньше. Поверить ему они, конечно, не могли, говорить настоящие речи, как всегда, не было времени, и Маэдрос говорил — как будто спрашивал, сколько привезли хлеба и сколько ещё нужно наконечников для стрел. — Как остановите-то? Песней? — Это наши технологии. Что он ещё мог им сказать? Женщинам, девушкам, слепому с банджо, директору, который, разумеется, всё-таки затесался в толпу. И Леониду. Тот сказал: — Я лечу с вами. Интересно посмотреть на чёрную стену. То-то мать удивится, что он снова всех подвёл. Конечно, Кано с Финдэ остановят Волны — это они могут. Но ведь не станут же они всё время петь. Волна не замрёт навечно. Песней можно выставить стену, но ведь нельзя заставить сменить вещество. И пусть. Летели так — Турко и Курво, ни для чего, просто чтобы не оставаться ждать на крыше; Майтимо с Финдекано и Горбовским; отец и Финдэ. Кано полетел один. Когда проходил мимо, проворчал: — Второй раз я тебя не буду ждать, так и знай, Майтимо! — Да это я тебя ждал, вообще-то! Вот и попрощались. Что же, по крайней мере, никто из них не идёт на Дориат. А сильмарилл бы точно растопил Волну. Вот бы какое производство стоило наладить, жаль, отцу уже не скажешь. В кабине оказалось нестерпимо жарко. И чего только тут не было: растрёпанная книжка с розовой обложкой, измятая соломинка для питья, соломенная шляпа. Как цепляешься за мелочи, когда впереди — чёрная громада. И тут Кано запел. Конечно, все услышали. Обычно он не интересовался усилителями; забывал микрофон как таковой, забывал подключить их, на воротнике и то не хотел носить — но тут кстати была любая помощь, и Майтимо запоздало сообразил, что не велел людям беречься вовсе от другой волны — от звуковой. Ну, пусть, — сообразят. Кано не пел — он выставлял щит. Не пройдёшь, не сможешь. Не смей нас трогать, уходи откуда пришла. Не смей, мы живы, а ты — нет, тебя и быть-то не должно было, слышишь, чёрное порождение пытливого ума, ты здесь чужая, ты совсем не госпожа здесь! Маэдрос представил — вот они стоят кольцом, и каждый держит другого за руку. Вот его братья — Турко, который в своей летучей лодке наверняка сейчас откинул верх и смеялся, и волосы ему трепал уже не ветер даже, а преддверие Волны, — дураки, кто просил так близко! а, они с Финьо тоже близко. Вот Курво смотрит на Волну, изогнув бровь. Вот это эксперимент, что же будет с мастерской. Нет, нет, исчезни. И в журнал вносить не буду. Ещё Майтимо чувствовал злость отца. Злость и — что это тёплое? Не смей, не смей, не смей. Не смей уничтожать моих детей. Как будто огненное сердце билось совсем рядом. Кано всё держал ноту. Когда-то ему надо брать дыхание. И тут вступил Артафиндэ. Он пел — всей этой планете. Бедная, бедная, ты испугалась, ты не понимаешь. Конечно, тебе страшно. Всем нам страшно. Не нужно так уродовать саму себя. Они больше не будут. Они не разобрались. И вдруг, с нежданной яростью: не смей калечить! Ни себя, ни других. Так дела не решишь. А далеко, на крыше, снизу — пели люди. Тоже взялись за руки. Наверняка кто-то закрыл глаза — но они пели. Волна нависла, заслонила небо — и застыла.* * *
О, он знал эту передышку: отогнали, продержались. Отбились на сегодня. На сейчас отбились. Но Волна не спешила опадать. Сверкала так, что зубы сводило — обе они сверкали. Как будто радовались собственной черноте, будто бы хвастались ей. Как будто скалились в ответ. И одновременно очень хотелось тронуть их рукой — эту неверную, живую, глянцевую черноту. — Они слишком большие, — сказал Финдэ. Кано нахмурился и кивнул — говорить пока не мог. Они все сгрудились в своих летающих лодках совсем близко друг к другу, так, чтоб было слышно. — Они слишком большие, — повторил Финдэ с досадой. — Уже не схлынут. Это ведь как сорняки. Я думал, их удастся убедить. Половинчатая победа — как всегда у них, у нолдор. Вроде бы люди ждали транспорт из своего дома, откуда-то ещё из Пустоты. Долго ему лететь? А Волны высились, огромные и величавые. Величественные. Маэдрос мог разглядеть на них мелкую рябь. Внизу, на крыше, кто-то завизжал и кто-то плакал. Люди кинулись обниматься. Рано кинулись. — Всё время дарите ещё чуть-чуть надежды, — сказал Леонид, будто бы подхватывая, и тут только Маэдрос вспомнил, что они тут не одни. — У вас так принято? — Нет, нет, так получается. — Так что же? Это просто передышка? О, да вы сами не знаете. Нет, это просто замечательно! Волны висели неподвижно. Что бы им сделаться камнем. А Финдэ был какой-то сам не свой. Смотрел и смотрел на море, на запад. Солнце как раз садилось. Что ты видишь там? Кано подумал — будто обнял мимоходом: «А хорошо же вышло? Будто бы в самом начале». «Тогда ты так не умел». «Тогда я так не умел. Я имею в виду — ну, кроме усилителей — что это снова будто возвращение к истокам. Ты поёшь, тебя слушают. Тебя слушает море». «Но ты всегда поёшь и тебя всегда слушают». «Нет, нет! Я не о том. Никого нет между тобой и миром, вот что я имею в виду. И ничего нет. И даже если вся эта громада на нас сейчас и рухнет…» Если рухнет — выйдет глупо. А рано или поздно она точно устремится вниз — вопрос, когда. — Смотрите, — сказал Финдэ, — море поднимается. Примерно с этой интонацией Финдекано когда-то давным-давно мог бы произнести: «Смотри, орёл». — Да что же тут хорошего? — возмутился Турко. — Ещё и море! — Нет, нет. Это же светлая волна. Она их растворяет. Посмотрите. Третья волна шла с запада, голубая с зелёным, пронизанная солнцем. От моря взлетали местные корабли — большие, маленькие. Но волна медленно шла, всем давала время. Майтимо захотелось рассмеяться. Да чему тут… Никакой это не орёл. Отец зачем-то улыбнулся. Вот чему он?.. — Да что уж там, — сказал Горбовский, — где две, там и три. Признаю, ваша эстетичнее. — Нет, — сказал Финдэ, — нет. Смотрите же. Он улыбался во весь рот. И так-то был весь мокрый, но тут ещё и глаза заблестели влагой. Третья волна была — как листья по весне. Как песня о надежде. Как та история, когда к Кано привязались двое детей. Как… — Не может быть, — воскликнул Финдэ, — неужели здесь? Чёрные Волны позади них испарялись, а третья медленно набирала высоту. Хотелось петь. — Ну что же, — сказал Леонид, — теперь волна всего одна, я верно понимаю? Как странно. Всё это время он не боялся, а вот теперь будто плечами передёрнул. Будто вдруг похолодало, но нет, та же звенящая жара. И свежесть от морской волны. Та будто сомневалась, медленно ползла. Чёрные Волны позади них делались паром, густым туманом. Исчезали. Запахло гарью, но то была уже несвежая гарь, неопасная. Маэдрос всё равно закашлялся. Неужели всё кончится вот так легко? С чего бы вдруг чужому морю прийти им на помощь? Морская волна набирала силу. Стала тёмно-зелёной, тёмно-синей. — То одно, — сплюнул Турко, — то другое… — Ну уж обычную-то волну, — оживился Леонид, — уж эту-то мы сможем перепрыгнуть? Вынужден вас попросить скинуть меня вниз. То есть — отвезти на площадь. Мы ещё первой смертью умереть не успели, а тут на носу вторая. Не все успеют перестроиться! Если перескочить… Его трясло. Перед чёрными Волнами он стоял прямо, а тут вдруг засуетился. Может быть, правда это всё надежда так влияет? — Я так жду, — сказал Финдэ, — только б им остановиться. Чего ты ждёшь? Морская волна больше не ползла вперёд, зато росла вверх. Финдекано обернулся сразу на всех: — Мы как, хотим перелететь? Кано качал головой. — Этой, — сказал он хрипло, — я уже ничего не смогу спеть. — Да подождите вы все, — сказал Артафиндэ. — Западный ветер ведь. И что, что западный? Странное чувство — будто сон не можешь вспомнить. Будто только пришёл в себя и пытаешься вспомнить, где был раньше, и не можешь, потому что только вернулся. Будто бы… Волна приближалась. Надо всё-таки взять выше или податься назад — или от неё, или через неё. Люди летели на мелких кораблях, вверх и вперёд, и почему-то ещё в стороны. Как вспугнутые воробьи. Директор наверняка улетит последним. Волна делалась всё выше. Они ждали почему-то, сами не знали чего. Лаурелин. Телперион. Их «Светлый». Папины камни, если бы он толком смог им радоваться. — Да нет же! — крикнул Финдэ. — Нет! Как может быть… Как может быть — что? Нужно развернуть корабль. Последние мгновения. Люди ведь не успеют улететь. Кого-то подхватить… Финдэ стоял теперь на самом носу этой их лодки, волосы реют на ветру, ладони сложены у рта: — Что же вы делаете! Куда вы! Там ведь люди! Всё, чёрное ушло, всё уже кончилось! Он ведь не пел — просто кричал сквозь ветер, будто звал кого-то. Отец встал — за рубаху оттащить его от края, Майтимо бы и сам так сделал. А Финдэ шагнул вперёд.* * *
Он наверняка знал, как это запомнят люди — как кто-то ослепительно красивый прыгает в толщу волны. Ком подступает к горлу. Как за ним устремляется ещё один корабль — это были Курво с Турко. Врезается в морскую пену. Не успевает. И как волна обрушивается разом, и пахнет водорослями, солнцем, нагретым песком, обрушивается, как старая злая память, — и исчезает, не добравшись до земли. Никто не пострадал. Только вот этот вот, самый красивый лежит без движения. Майтимо только сомневался — как это запомнил он сам. Он будто слышал пение. И будто что-то вспомнилось ещё, неуловимое, только он не успел понять, что именно, потому что уже бежал по крыше и повторял одно и то же: — Ты опять, да? Давненько не был по ту сторону? В гости не ходил? Шесть раз платите, седьмой раз бесплатно? Дурак, садовая голова, вечно надо влезть куда-то, что мы скажем твоему отцу, что мы скажем Амариэ, что мы кому-то скажем? Ну куда ты влез? Зачем? У местных даже волосы не намокли, даже шляпы. Турко свою гриву машинально отжимал. Не хотел ближе подходить. Всё уже понял. Сейчас им начнут сочувствовать. Кто-то тронул Майтимо за плечо: — У нас есть средства и лекарства. Хотите, можно попробовать… Грустная девушка в коротких шортах. Местные все сейчас станут грустными и сложат плач по Финдэ вместо того, чтобы приветствовать подаренную жизнь. — Да чем же мы ему поможем — отозвался Курво зло, — ничем ему уже не помочь такому красивому! О, до чего он злился. Кано подошёл неслышно: — Не то чтобы я когда-нибудь желал, чтобы ты разделил со мной и этот опыт тоже. О чём он? «Этот опыт»? А, смотреть, как кто-то падает. Он чувствовал, что Финдэ мёртв. Знал это так же ясно, как то, что в первой жизни долгое время обходился левой рукой. Как то, что после ночи бывает рассвет. И всё равно перевернул его, нажал коленом на живот, всё равно ждал чего-то. Чувствовал ведь — тело тяжёлое. По прошлой жизни помнил, что живые и мёртвые по-разному весят. Нет, нужно встать, подхватить мёртвого Финдэ на руки и наконец… а что наконец. Смысла-то теперь исследовать эту другую Арду, если Финдэ с ними нет. Возможно, Майтимо стал действовать неразумно. Может, так и сидел на крыше с мёртвым Финдэ на коленях — важным казалось расчесать мокрые волосы, хотя бы так, руками. Он не слышал, что говорили местные, он даже и своих уже не слышал. Мерещилась ерунда: будто над Финдэ вдруг склонился кто-то в капюшоне и тихо вздохнул. Да нет, не в капюшоне — кто-то в дурацком белом шлеме. Склонился, длинными пальцами погладил по щеке и исчез так же, как появился. А потом Финдэ чихнул.* * *
— Ты понимаешь, — сказал Артафиндэ, этот позёр и выскочка, этот, как сказал Кано, самый прекрасный и самый ужасный брат на свете. Впервые неизвестно за сколько лет он даже пригрозил выгнать Финдэ из клуба старших внуков, но тот только рассмеялся. — Ты понимаешь, тут ведь дело в чём… Примерно тут он обнаружил, что говорит уже не с одним Майтимо. В лабораторию, в которую все они набились просто потому, что та первой попалась на глаза — в лабораторию пришли решительно все, кто мог. Тут был директор с его привычкой говорить погромче. Тут были девушки-учёные и девушки-учителя. Тут были юноши, которые не знали, куда себя приложить, — те, кто ждал испытаний местных технических чудес, — и юноши, которые как раз и должны были сделать такие испытания возможными. Тоже учёные. Майтимо качнул головой. Они же все были хорошими людьми, никто не хотел плохого. Никто не задумывал зло, никто его не пестовал, никто не поддавался. Как же так вышло, что из их экспериментов, из их желания всего-то подчинить себе пространство соткались те две Волны? Злое, голодное, непрошеное, бесхозное чудо. А Финдэ собирался говорить о настоящих чудесах. О тех, что что-то значили. — Вы понимаете, — исправился он и улыбнулся. О, бедные местные девушки. Хотя у них, конечно, были местные же юноши. Да они все на Финдэ одинаково смотрели — будто, стоит тому тихонько попросить, и они выпрыгнут из окон в степь, к примеру. Или даже не выпрыгнут. Или даже день за днём будут заполнять самые скучные журналы наблюдений, какие возможно. На чужом языке. Для неизвестных экспериментов — стоит Финдэ шепнуть им пару слов. Это особенно заметно было, если пытаться посмотреть чужими глазами — как он теперь умел светиться. То есть он давно умел, но сейчас ему для такого не нужно было ни курить, ни ещё как-то забывать себя. Просто смотрел. Только арфы с костром ему не хватало. — Вы понимаете, — повторил Финдэ, — все они ушли в абстракцию. Почти рассеялись. Все наши помощники… извините, немного путаю слова… все наши друзья. Если море, то непременно брызги. Если туман, то обязательно перед рассветом, чтобы потом исчезнуть, будто не было. Они как будто занимали всё меньше, меньше места что в вашем мире, что в собственной памяти. Немного заблудились. Тут отец явственно фыркнул. — Ну, может, не немного. Просто заблудились. Забыли, кто они есть. Сложно разом быть и стихией, и другом, если с тобой не могут говорить. Так вот! Непонятно, зачем он повышал голос — все слушали и так. В конце-то концов, многие из них умудрились запомнить его смерть, хотя Маглор настаивал, что нужно утверждать: глубокий обморок. А Майтимо сам иногда едва помнил, что случилось. — Так вот. Все двигались в сторону абстрактного, а один выбрал наоборот — конкретизироваться. Мне кажется, вы все знакомы с ним. Он очень многое знает и предсказывает будущее. Предсказывает?.. Турко с Курво переглянулись. Может, они бы даже шагнули назад, да только некуда было шагать — все сидели на полу, на столах, на принесённых креслах и стульях. Им досталось место в первом ряду. Отец сидел ближе к стене — и наблюдал за всеми. — И я хочу вам рассказать его историю, даже, вернее, его сущность — о том, кто он есть. Я надеюсь, что, даже когда мы улетим, кто-то из вас продолжит это помнить и сможет передать ему. Научить заново. Очень грустно терять себя — что бесконечно расширяясь, что сужая фокус. Предсказывает. Вот интересно — а про слёзы и предательства он никому здесь ничего не говорил? С другой стороны — это же просто смешно. Мир изменился столько раз, что замучаешься считать; они вообще все были сейчас под другими звёздами, включая отца, который в старом мире не покинул бы Мандоса. И вот бывший хозяин Чертогов, оказалось, всё это время был на этой же планете? Позабыл себя? Скучал? И только Финдэ его вспомнил? О, этот помнил всех. — Он не знает как рассказать так, чтобы поняли. Он видит будущее. Он пытается помочь. Но он и его братья, и его сёстры, как бы так сказать — движутся в противоположных направлениях. Всё больше удаляются друг от друга. Капюшон Намо больше не носил — зато носил белый шлем и белую куртку. Он появился незаметно, как всегда умел — и теперь слушал Артафиндэ, прислонясь к стене. Сгустился из темноты. Сказал: — Какую складную вы рассказываете сказку, сын Арафинвэ. — Сказку?.. Артафиндэ, пожалуй, единственный из них мог быть искренне рад владыке судеб, который сам забыл, кто он такой. С него бы сталось Намо и обнять, да только тот сейчас не дался бы. Повторил: — Хорошая сказка.* * *
— Кто это, — спросил маленький черноглазый человек, чем-то напоминавший Тьелпэ в детстве. И снова, будто они все не знакомились до этого, будто не ждали вместе гибели или спасения: — Кто это, Камилл? Человек будто пробудился ото сна или наоборот — увидел первый в жизни сон. Или как будто понял: я ведь могу быть неправ, я могу в чём-то ошибаться, чего-то не знать, — и это открытие его ошеломило. Будто он долго шёл по узкому тоннелю, а теперь вышел на простор. Здешний учёный, для которого неведомое уж больно напирало на стенки обыденного. Они все, вообще-то, и были тем самым неведомым — взять Финдэ с его воскрешением и речами. — А, — сказал Намо, — пустяки. Им я тоже когда-то давал советы, и, разумеется, они тоже ничего не слушали. Миг-другой Майтимо думал — сейчас выскажется Кано. Думал, не поговорить ли самому. А потом грохнул о стенку стул: это вскочил отец. — Советы? Теперь все смотрели на отца. Наверное, таким отец себя и помнил, и таким его помнили многие другие — взбешён и одновременно доволен. — Советы, Намо Мандос? Так ты это называешь? Намо обратил на него ясные, почти пустые, безразличные глаза: — Здесь я стал выражаться мягче, но это не помогло. — О, уж наверное, тебе стоило бы научиться подбирать слова! Как они все попали в старую историю? В настолько старую. Угодили в сердцевину. Не хватает разве что неумолчного гула моря да кораблей на волнах — чужих кораблей. И Намо в этот раз говорит тихо. — Слёзы бессчётные прольёте вы, — продолжил отец, — и то, что начато будет в добре, обратится во зло! И что ты мне ещё сказал в последний раз, а? Скоро увидимся? До скорой встречи? Славно, вот она случилась! Конечно, Намо в тот раз говорил совсем не так. Он говорил мерно и спокойно, будто каждое его слово было заранее рассчитано на песню. Он не отчитывал, как может отчитывать друг или даже старший товарищ. Он в тот раз стал настолько выше них всех, настолько иным, что ничего не оставалось, кроме как идти вперёд. Они, конечно, в любом случае пошли бы — но Маэдрос помнил даже не обиду, а недоумение. Вот вы какие, так вот ты какой. Да, мы сто раз неправы, мы ужасны, но и ты мог бы посмотреть не сверху вниз. Сейчас Намо смотрел отцу в лицо. — Ты тут вообще не должен быть, — сказал с сомнением. — Тебя не может здесь быть. — Тебя тоже, знаешь ли! Кто покидает собственный благословенный край? Нет уж, решили наполнять собою землю, так и живите там! — Тысячи лет прошли. — И что теперь? — Тысячи лет прошли, — сказал Намо с усилием, — с тех пор, как кто-то называл меня по имени. — О, — сказал отец, — уж это мне нетрудно. Могу ещё раз назвать. Куда вы все исчезли?* * *
— Они хотели найти ключ, — сказал Артафиндэ, — так же, как мы. Искали новую историю. Только они ушли слишком далеко. Теперь и сами не всегда могут прийти и не всегда помнят себя. Я, собственно, тем призывом… — Тем прыжком, Финдэ! — Да хватит придираться. Тем прыжком я и попытался им напомнить, кто они все есть. Чтобы они случайно нас не смыли своей третьей волной. И ладно нас, но смертные… — Но вы могли бы просто закричать, — заметил Леонид, который слушал все их разговоры, какие мог, хотя понимал не всё. — Просто… как у вас это называется… поговорить с третьей волной, да? Между прочим, я был уверен, что она мне померещилась. — Нет, — сказал Финдэ, — нет, не померещилась. А почему прыжок… Просто в последние секунды голос громче. Гораздо больше вероятность, что тебя услышат. И я ведь был уверен, что меня в конце подхватят. — Но вы ударились о землю, Финдэ. — Но глаза же ведь открыл. Меня просто поймали чуть-чуть позже. — Но почему третья волна от вас отхлынула? — Вы знаете, — сказал Финдэ застенчиво, — вы знаете, мне кажется, они удивились.* * *
— Да, — сказал Намо. Здесь его звали Камиллом. — Вот так это и случается. Они все его слушали, даже Турко с Курво. Он будто наслаждался, что его слова звучат в чьих-то ушах, не искажаясь. Будто руки к огню протянул. Мёрзнут ли у Намо руки? Он ходил по лаборатории туда-сюда, и если бы это не был Намо, Маэдрос бы решил: он нервничает. — Сначала думаешь: чтобы лучше узнать смертных, следует сделаться похожим на них. Мы все это уже проходили, когда облекались в фана. Потом ты начинаешь хотеть им помочь. Думаешь: ладно, вы забываете сны и игнорируете видения, и в шёпоте волн уже никто ничего не слышит — ну так я стану вам предельно понятен, предельно ясен, и уж тогда-то вы не сможете идти самой безумной и самой предсказуемой тропой! И что вы думаете? — И все пошли самой безумной. — Именно это они сделали! Именно это! А вернуться назад, когда тебя уже могут не воспринять и там… Не воспринять. Всем трудно возвращаться. Маэдросу захотелось похлопать его по плечу, но вместо этого он спросил: — Хочешь плащ? — Не знаю! И как вообще вышло, что именно вы… — Это всё Тьелпэ, — сказал Куруфин. — Это всё Майтимо, — сказал Кано. — Это всё Артафиндэ, — сказал Майтимо поспешно, а Артафиндэ не сказал ничего. Намо покачал головой — и вдруг закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали.
