Behind blue eyes

Behind blue eyes

Ночной воздух был удивительно свеж по сравнению с дневным, пропитанным зноем и запахами большого города. Я переехал сюда чуть меньше года назад, решив затеряться в шумном городском муравейнике. Здесь было легко раствориться, подстроившись к его быстрому пульсу, прячась у всех на виду… Я выходил из дома только когда небо приобретало кобальтовые оттенки. Да и работу нашел специально в ночную смену — мыть посуду в небольшом бистро. Трудился добросовестно, впервые в истории заведения сведя до нуля количество разбитых тарелок. Поэтому вскоре владелец предложил перейти в свое кафе в центре города. С учетом того, что я работал почти за гроши и безропотно, а помимо мытья посуды драил и заляпанную после смены кухню, он прибавлял небольшую доплату. Денег мне хватало на съем крохотной квартиры на последнем этаже высотки, скудную еду (хотя бывали и оставленные бесплатные ужины), ну и на сигареты. А вместо физических нагрузок ежедневная пешая прогулка до кафе и обратно. Меня не пугало бродить по ночным улицам, наоборот, замедляющий свою дневную деятельность город чуть затихал, открываясь с новой стороны. Подсвеченные редкими фонарями фасады зданий и блестящие витрины магазинов будто таили в себе какую-то свою историю. Иногда хотелось заглянуть за яркую неоновую картинку, чтобы почувствовать город таким, как есть. Мне нравилось быстро идти и присматриваться к городу, ловить взглядом силуэты редких машин и украдкой разглядывать случайных прохожих. Как-то раз меня даже попытались ограбить в тишине какой-то подворотни, внезапно напав со спины и потащив за плотный капюшон моей извечной куртки-худи. Я попытался вырваться, изворачиваясь. Но во время борьбы капюшон слетел, смахивая с уха петельку черной матерчатой маски. Даже в свете тусклого фонаря грабители успели увидеть то, что я тщательно скрывал, даже во время работы. — Урод! — пронзительный вопль одного из напавших разрезал темноту ночи.- Валим! — подхватил второй, отталкивая меня прямо на мусорные пакеты, кучей сваленные возле воняющих баков. Наспех натянув маску обратно и надвинув пониже капюшон, я тогда спокойно продолжил путь, понимая, что в следующий раз собственноручно явлю свою внешность. Стоило признать, что мое уродство, навечно перечеркнувшее всю жизнь и заставляющее избегать внимания окружающих, иногда приносило неожиданные плюсы. Я старался не вспоминать, что тогда произошло и как были получены шрамы, стянувшие почти всю левую щеку и мерзким безобразным пятном охватывающие подбородок. Ведь эти воспоминания всегда приходили вместе с невыносимой болью, скручивая в своих душащих объятьях мой разум. Сколько мучительных часов я пытался смириться с произошедшим! Как отчаянно я отказывался верить, а после, яростно злясь на себя и весь мир, пытался договориться с Богом и мирозданием о спасении и искуплении. Но, устав от безысходности, просто однажды проснулся, понимая, что до сих пор жив. И свой крест — уродство — теперь обязан нести до конца дней. Но иногда после смены я забирался на плоскую крышу своей многоэтажки. Стягивал душный капюшон, снимал скрывающую шрамы маску, подставляя лицо ночной прохладе и окончательно сдавался. Я позволял воспоминаниям о прошлом завертеть меня в своем отчаянном вихре, прекращая бороться с давно засевшей внутри болью, ныряя на самое дно. В нашем пуританском городишке жизнь текла однообразно и размеренно, словно ручеек на мельничное колесо. Внутри нашей общины мы жили пусть и бедно, но дружно. Помогали соседям, ходили на воскресную службу, ремонтировали хлипкий домишко, который когда-то пастор отдал моим родителям. Я рос счастливым и спокойным ребенком, в вере в Бога и справедливость. Даже косые взгляды одного из соседей — Мэйсона Мэтьюза, которые я иногда ловил на себе и родителях, наивная душа истолковывала как немую просьбу о помощи по хозяйству. Поэтому я старался часто приходить к ним, хватаясь за любую работу. А мой одноклассник Дэнни, сын Мэйсона, был всегда рад моему появлению. Мы переделывали все дела, а потом бежали на речку или играли в мяч. Летом дни были длинными, тягучими. В самый зной мы обычно сбегали в сарай и, забравшись на навес для сушки сена, перекусывали принесенными сэндвичами, а после опять приступали к работе. Дэнни даже научил меня присматривать за лошадьми и ездить верхом. А когда старший Мэтьюз уезжал по делам, мы их седлали и пускались вскачь в ближайший лес. Дни вместе с Дэнни были всегда наполнены радостью и искрящимся счастьем. Я придумывал на ходу забавные истории про городишко, очень похожий на наш и с такими же жителями. В них легко угадывались прототипы, и Дэнни заливисто смеялся над удачными портретами или знакомыми ситуациями. Он видел во мне только хорошее, восхищался способностями подмечать разные детали, а я сам казался себе каким-то особенным в отражении его карамельных глаз. Так проходил день за днем, делая мою жизнь неразрывно связанной с ним. С самого утра я старался завершить домашние дела, чтобы помчаться на ферму к Мэтьюзам. К Дэнни. Мое сердце наполнялось теплотой, когда я видел его улыбку с очаровательными ямочками на щеках, которых он немного стеснялся. В школе и на воскресной службе он всегда был серьезным, поэтому я был счастлив, обладая этим немыслимым сокровищем — видеть его настоящим. Вместе со мной Дэнни позволял себе быть самим собой! Однажды мы, уставшие, лежали на лесной поляне, утопая в пьянящем аромате луговых цветов. По небесной глади плыли причудливые облака, в которых, будто зачарованные, мы наперебой угадывали силуэты сказочных животных и необычных предметов. Дэнни смеялся, забавляясь очередной моей фантазией, когда вдруг внезапно склонился ко мне и хрипло прошептал: — Ники, ты бы знал, какие у тебя волшебные глаза, такие голубые, ярче неба… Слышать полные восхищения слова, сказанные буквально в дюйме от моих губ, было стыдно, но невыносимо приятно. И даже когда Дэнни потянулся, осторожно целуя, я все еще не мог поверить в происходящее, слыша только рваный ритм собственного пульса… Надо было остановиться тогда. Я с болью вспоминал, какими беспечными мы стали, когда поняли, что наши чувства взаимны. Как подолгу задерживали взгляд друг на друге, или как бы случайно соприкасались пальцами, уверенные, что никто этого не заметит. Обеденное время теперь мы проводили иначе: в тишине сарая было так сладко целоваться, чувствуя запах свежего сена. Удобный чердак, на который мы обычно забирались, стал нашим собственным мирком, далеким от осуждений и обвинений во грехе. Тогда казалось, что Бог не случайно свел наши души, подарив счастье от разделенного на двоих чувства первой любви. У нас словно крылья за спиной выросли. Казалось, ни моя бедность, ни строгий характер отца Дэнни не помешают нам быть вместе. Беда пришла, когда ее не ждали. Мистер Мэтьюз в очередной раз уехал в город и Дэнни опять предложил прокатиться до леса. На памятной полянке мы с жаром целовались, впервые робко начав неуверенными ласками исследовать пылающие тела друг друга. А потом, смеясь, добежали до небольшого лесного озера и, в шутку брызгая друг на друга, избавились от результата первых экспериментов. Дэнни выглядел таким счастливым, умиляясь моему смущению. А я был просто опьянен поцелуями, касаниями, взглядом своего возлюбленного. Наверное, это и стало причиной того, что по возвращению домой мы ничего не заметили. Просто быстро привязали лошадок и побежали в сарай, все еще находясь под действием влечения. Нагрянувший через некоторое время Мэйсон Мэтьюз, начал орать прямо с лестницы. Стащив за волосы вниз, он, не стесняясь в выражениях, обзывал меня последними словами: — Шлюха, пидераст, извращенец! Сына моего испортить удумал? Не позволю! — Мистер Мэ… — звонкий удар пощечины не позволил мне договорить, опрокидывая на застланный соломой пол.- Закрой свой грязный рот! А ну прочь из моего дома, урод озабоченный! — не унимался он. Дэнни в наспех застегнутой клетчатой рубашке свесился с чердака, пытаясь докричаться до отца: — Папа не надо! Умоляю, не трогай Ника! — Молчать! И ты туда же? Хочешь быть как этот урод? Я навел справки, он порождение дьявольской связи! Его извращенцы родители единоутробные брат и сестра! Он и тебя хочет в грех ввести! Ты не будешь общаться с ним никогда! Или я тебя убью! Я встал, ошарашено уставившись на Мэтьюза. — Этого не может быть! Нет! Все смешалось в пульсирующий клубок: ужас, боль от оскорблений, страх потерять любимого… Как Мэтьюз взял в руки лопату я не заметил. Только когда резкой болью полоснуло щеку, я упал как подкошенный. Теряя сознание я услышал, как Дэнни, крича, слетел с лестницы, падая к ногам отца сломанной куклой. Я хотел потянуться к нему, но окончательно отключился. Когда я пришел в себя, моя жизнь словно остановилась. Я узнал, что Дэнни увезли в городскую больницу с переломом позвоночника. Родителей выгнали из общины, а сам я получил страшные шрамы, которые лекарь из соседнего городишки, куда меня привезли, вылечить не смог. Я не находил слов, чтобы поговорить с родителями, да и они не знали, что мне сказать. Я видел их взгляды полные сожаления и боли. Поэтому молча сбежал, пытаясь забыть обо всем. Теперь я навсегда стал в глазах других уродом. Но только я знал — мое проклятье — плата за боль, которую я причинил. Я даже не знал, вылечился ли мой любимый. Но понимал, что никогда не смогу взглянуть ему в глаза. Иногда в отчаянии я думал, что не заслуживаю жить… Только искренний смех, который каждую субботу я слышал в детском хосписе, удерживал меня от желания шагнуть в пропасть. Я случайно увидел объявление и стал регулярно ходить туда. Густой слой белого грима, синие, под цвет глаз, перечеркивающие веки полосы и кривая алая улыбка магическим образом превращали меня в любимца маленьких пациентов. Нехитрые фокусы и смешные сценки для пальчиковых кукол вызывали взрывы хохота и радостные восклицания. А я мечтал только еще хоть раз услышать знакомый смех и увидеть лучащийся взгляд, смотрящий в самую душу, и чтобы знакомые губы шептали: — Твои глаза ярче неба…