все те слова, что мы оставили несказанными

Кроули никогда по-настоящему не беспокоился о датах. Он больше из тех парней, что живут настоящим моментом, которые ловят кайф от сегодняшнего дня и наслаждаются настоящим. И каким бы могущественным он ни был, они не способны путешествовать во времени, так что прошлое остаётся там, где оно есть, в то время как будущее проверяется с помощью пророчеств. В то время, как последние может быть интригующим, первое, по скромному мнению Кроули, может раствориться, как в хорошем, так и в плохом. Конечно, порой он вспоминает ушедшие события, но это не более чем краткие вспышки лёгкой ностальгии. Нет, Кроули не намерен вспоминать прошлое. Он никогда не хотел повернуть время вспять и вернуться к давно прошедшему моменту. Он так думал. Но демоны лгут. Особенно самим себе. Правда в том — первая истина — Кроули помнит прошлое. В мельчайших подробностях. Запахи, звуки, цвета — всё живо в его памяти. Чернила и сухие страницы, яркий смех, ужасный бежевый, с каждым днём вызывающий всё больше раздражающей нежности в нём. О, Кроули всё помнит, но его прошлое принимает очень специфичную форму. Помнит кого-то, кто не просто живёт в его памяти, но занимает её целиком и полностью и отказывается впускать кого-то ещё. Азирафель владеет его прошлым. Его настоящим. И Кроули всегда был уверен, что его будущее тоже будет принадлежать ему. В конце концов, это же они, Кроули и Азирафель, только они вдвоём против всего мира — ладно, не мира, но рая и ада определённо. И, возможно, именно поэтому Кроули всегда был так убеждён, что ему не нужно прошлое. Потому что будущее выглядело таким светлым. Таким образом, именно здесь появляется вторая истина. Один лишь Кроули осознал этот самый момент, стоя в книжном магазине Азирафеля и пытаясь сказать что-то, для чего он только нашёл слова. Нечто такое, для чего у него не было даже одного слова, не говоря уже о множестве. И если бы только кто-то дал ему возможность путешествовать в прошлое, то он немедленно вернулся бы ко всем тем моментам, разбросанным на протяжении шести тысяч лет, где он потерпел неудачу. Это началось довольно рано, все эти Ты никогда не говоришь, что думаешь на самом деле. Кроули помнит, как сидел на утёсе, обозревая обширные пейзажи, которые, несомненно, должны были быть красивыми — если и есть что-то, на что способен великий Всемогущий, так это пейзажи — но не от них Кроули не отводил взгляд. Не с ангелом, сидящим рядом с ним и выглядящим так, словно ему сказали собирать свои вещи и отправляться в ад. О чём он, честно говоря, думал ещё мгновение назад. — Это звучит… — Одиноко? — предположил Кроули, предлагая ему слово, которое он должен был оставить для себя, учитывая, насколько ему их не хватало. — Ты говорил, что это не так! — обвинение. Ангелы хороши в таких вещах. Но он выглядел таким удручённым, что у Кроули не хватило духа рассердиться. Даже слова утешение появились у него на языке. — Прости. Но, по крайней мере, мы можем быть одинокими вместе, — не говорит он и не добавляет с дьявольской ухмылкой: — Моё одиночество всегда открыто для твоей компании. Что скажешь, Ангел? Ты и я вместе, легион из двух человек против рая и ада? Вместо этого он пожимает плечами. — Я — демон. Я солгал. Слабость. Но это только начало. У них есть время. Это становится чем-то вроде присказки. У нас есть время. Легко сказать, ещё легче поверить, что у них есть всё время в мире — потому что это правда! Проходят годы, столетия, тысячелетия, а Кроули и Азирафель остаются неизменными. Мимо них проходит всё больше пейзажей, которые каким-то образом постепенно превращаются в декорации, которые становятся всё уже. Несмотря на все разговоры Кроули о бесконечной Вселенной, он стал довольствоваться гораздо меньшим. Пока есть Азирафель, что ещё ему нужно, кроме скамейки в парке, стула в ресторане или его собственного места в книжном магазине? Не то чтобы он когда-либо признавался в этом — ни самому себе, ни, конечно, вслух. Он просто жил этим. Воспринимал как должное вместо того, чтобы приложить все усилия и выразить это словами. И когда Азирафель посмотрел на него с недоверием и переспросил: — Сбежим вместе? Кроули не сказал: — Да, сбежим вместе, ты и я, забудь обо всё остальном. Потому что, если ты рядом со мной, какая разница, где мы находимся? В любом случае, ты единственный, кого я вижу. И позже, когда Азирафель спросил: — Ты был на Альфе Центавре? — Кроули просто пожал плечами и сказал: Нет, я передумал. Вместо того, чтобы сказать: — Конечно, нет! Какой в этом смысл без тебя? Кто я без тебя? О, и Кроули никогда не хотел получить ответ на этот конкретный вопрос. Он мельком увидел Себя-без-Азирафеля, когда Габриэль сказал, как именно он убьёт самое важное для Кроули существо. Ему не понравилась та версия его самого, которая сжигала небеса и замерзала в аду, потому что он знал, что Азирафелю это не понравилось бы. И поэтому он не сказал Ангелу, что, по его мнению, он делал бы без него. Его боль принадлежала лишь ему одному, как и его восхищение, преданность и все те эмоции, которые он никогда не осмеливался выразить словами. То, чему он должен быть дать слово. Но. Но они не путешественники во времени. Все эти моменты давно прошли, они являются неизменными аспектами того великого плана, который предназначен для них. И невысказанные слова — то, что привело его сюда, к этому моменту, который, как он знает, он не сможет изменить в следующий раз, и поэтому он полон решимости сделать так, чтобы это имело значение. Слова срываются с его губ так, словно они боятся, что он снова всё испортит, если они не будут достаточно быстры. Но Азирафель приказывает ему остановиться, что Кроули и делает. Он так долго держал это в себе, так что ещё несколько мгновений не имеют значения. Но они имеют значение. Азирафелю, кажется, тоже не хватает слов, и он беспомощно жестикулирует, но, несмотря на то, как он заикается и высокопарно говорит, Кроули сразу понимает, что он пытается сказать. И ничего так сильно ему никогда не хотелось, как остановить Азирафеля. Сказать ему: — Нет, Ангел, позволь мне сказать первому, пожалуйста, это важно, тебе нужно это услышать, — а затем молитвенно сложить руки или упасть на колени, или просто схватить его за плечи и встряхнуть. Но он только смотрит на то, как Азирафель с сияющей улыбкой просит его пойти с ним, словно Кроули не этим всю жизнь занимался. Измениться ради него, как будто это не то, что превратило Кроули в то существо, которым он является сегодня. Но сопровождать его на небеса, в то место, которое отвергло его? Отвергло их? Стать тем, кем он был когда-то, потому что такого, какой он сейчас, недостаточно? И Кроули сделал бы всё для Азирафеля, но это? Это больно. И он засовывает руки в карманы, словно там похоронены слова, которых ему не хватает, говорит, что им не нужны Небеса, которые подвели их обоих, когда они оба уже здесь. Вместе. Он пытается заставить Азирафеля понять, какими немногими словами он может выразить свои чувства, которые слишком велики, чтобы уместиться в обычных предложениях. — Ты нужен мне, — говорит Азирафель. У тебя есть я. Всегда. Сейчас и навсегда. Но я не могу последовать за тобой туда, куда ты уходишь, — не отвечает Кроули. — Ничто не вечно, — говорит Азирафель. Но это же мы. Мы должны быть всегда. Мы здесь с самого начала, пережили конец света и всё равно остались, ангел и демон, всегда на одной стороне медали, — Кроули не умоляет. — Тогда здесь больше не о чем говорить, — продолжает Азирафель. И на этот раз Кроули согласен. Во всяком случае, у него всегда лучше получалось действовать. Это отчаяние, когда он хватает Азирафеля и притягивает к себе, это мольба о понимании, когда он прижимается губами к его губам. Это всё слова, которые он никогда не сможет произнести. Этого недостаточно. Потому что самого Кроули недостаточно. — Я прощаю тебя. Это не то, что я имел в виду! — не кричит Кроули. Я не уговариваю тебя остаться со мной, я умоляю тебя, почему ты не понимаешь? — Обойдусь. Сердце Кроули разрывается, когда он выходит из книжного магазина. Потому что он знает, что это ещё один момент, к которому он никогда не сможет вернуться. . Кроули был неправ. Существо, которым он является без Азирафеля, не имеет ничего общего с изменчивым, мстительным демоном, которым он себя воображал. Сначала он обдумывает такой вариант. Когда двери лифта закрываются за Ангелом, скрывая его от Кроули, он серьёзно задумывается об этом. Становление именно тем, кого Азирафель возненавидел бы. Он назло приезжает в Ритц, садится за их столик и делает его своим. Он заказывает бутылку вина и долго смотрит на неё. Думает о том, чтобы разбить её просто так, чтобы видеть, как золотую скатерть зальёт красным, и их заведение будет осквернено. Он не делает этого. И не пьёт. Он просто встаёт и уходит, не обращая внимания на боль в груди. Он подъезжает к их скамейке в Сент-Джонсе и встаёт перед ней. Он мог бы сжечь её. В любой случае, она бессмысленна, чёртов бесполезный кусок дерева, и, возможно, воспоминания, которые налипли к ней, послужат горючим. Он не сжигает скамейку. Он разворачивается и уходит. Он размышляет о геноциде. Бумажная волокита была бы чудовищной, и некоторые ответственные архангелы наверняка не нашли бы покоя долгие годы. Размышляет о грядущем стихийном бедствии, которое уничтожит не только жизни, но и те пейзажи, на которые он никогда по-настоящему не обращал внимания. Он не делает и этого, потому что он жалкое подобие демона, у которого больше сердца, чем мозгов, каким бы разбитым оно ни было. Он оставляет мир в покое. Время от времени он всё ещё думает о насилии, но потом слышит знакомый голос у себя в голове Кроули! обвиняющий, почти раздражённый, сопровождаемый разочарованным взглядом. Поэтому он сосредотачивает всё свое сдерживаемое разочарование на себе. Он пьёт, курит и не спит, но человеческие средства саморазрушения бесполезны против демона. Он смотрит на пузырёк со святой водой, спрятанный в бардачке, открывает его, закрывает и кладёт обратно. Он изолирует себя. Тех немногих контактов, которые он установил в этом столетии, он избегает — в любом случае, они больше принадлежали Азирафелю, чем ему самому. Кроули не общается с людьми, потому что это дела ангела. Он бездумно прогуливается вокруг, потому что бентли хранит слишком много воспоминаний, а с радио что-то не так: оно играет все неправильные песни. И тогда он сходит с ума. Сначала он в это не верит, потому что если человеческие яды на него не действуют, то почему на него должны действовать человеческие психические расстройства? Но потом он вспоминает демонов, которых ад называет своими обитателями, и, что ж, рано или поздно он этого добьётся. То, что он продержался так долго, не свихнувшись, на самом деле достойно восхищения. Разве что его состояние не проявляется во вспышке бессмысленного насилия или гнева. На самом деле его характер, кажется, совершенно не изменился. Нет. Он начинает видеть разные вещи. Или, скорее, сущности. Или, скорее, одну конкретную сущность. Впервые это происходит на углу отеля Ритц. Кроули время от времени проходит мимо него, мотыльков, пламени и всего такого, и бросает на отель укоризненный взгляд, прежде чем идти дальше. Когда на этот раз он отводит взгляд, то замечает бежевое размытое пятно, спешащее свернуть за угол. Он бы не обратил на это внимание, но это был тот специфический оттенок, что въелся ему в сетчатку. Кроули хмурится, моргает и делает шаг в сторону, затем останавливается. В конце концов, это самый обычный цвет. Многие люди носят плащи такого отвратительного оттенка. Он разворачивается и идёт в противоположном направлении, поворачиваясь спиной к короткой вспышке надежды, которая осмелилась незаметно подкрасться к нему. На полпути он оборачивается и чуть не прикусывает себе язык. Возьми себя в руки, говорит себе Кроули, он не выбрал тебя тогда, и уж точно не выберет тебя сейчас, потому что ты жалок. Если подумать, то Кроули на самом деле не знает, почему Азирафель выбрал его когда-то. Возможно, из-за отсутствия альтернатив. Может быть, в конце концов, это было неизбежно. Следующий раз происходит, когда он паркует машину. Ещё играл один из тех проклятых медляков, которые Кроули убеждал себя, он ненавидит, поэтому он воплощает в жизнь свою угрозу оставить машину рядом с вонючей рыбной лавкой. Он захлопывает дверь и вдыхает запах чего-то, явно не рыбного, но этот запах необъяснимым образом вызывает в памяти образ стопки старых пыльных книг рядом с удобным креслом, и Кроули поворачивает голову так быстро, что движение отзывается острой болью в шее. — Эй, смотри, куда идёшь! — рычит старик, которого он сбивает с ног, и спешит дальше. Ноги Кроули двигаются без его разрешения, и: — Да, что это такое! — кричит старик, когда Кроули протискивается мимо него. Плащ развевается в толпе, и Кроули протягивает руку, хватает за плечо, и… — Я могу вам помочь? Он вглядывается в незнакомое лицо, и поражённый отступает назад. Он сходит с ума. Должно быть, так оно и есть. Демон, сходящий с ума из-за ангела, фантастика. — Вы в порядке? — мужчина машет рукой. Кроули разворачивается и уходит, чуть ли не бегом возвращается к своей машине. Ему следует уехать из Лондона. Вернуться в ад, превратить себя во врага вместо забытого знакомого. Но почему-то это ощущается лишь хуже. Он не покидает Лондон. Даже этот район. Как жалкий дурак, коим он и является, он остаётся. Где-то в глубине своего предательского сердца он точно знает почему, как бы сильно он не старался лгать себе, что это не так. И если он всё чаще оглядывается через плечо или задерживает взгляд на углах или в тёмных переулках, то это никого не касается, кроме него самого. Есть только одно место, которого он избегает, боясь не того, что он может там найти, а того, чего не найдёт. Иногда его шаги всё же отклоняются в сторону, как у кошки, которая возвращается домой даже после того, как её хозяина давно не стало, и на то короткое мгновение, когда ему приходится сознательно обернуться, он вынужден встретиться лицом к лицу со своим отчаянием. Он ненавидит Азирафеля за то, до чего он его довёл, или, по крайней мере, хотел бы, чтобы это было так. Тогда всё было бы намного проще. Он сидит на скамейке в Сент-Джонсе — просто скамейке, а не на их скамейке — и смотрит на воду, когда слышит это. Муха назойливо жужжит ему в ухо. Он отмахивается от неё, но эту настырную мелочь не остановить. — Отвали, — бормочет Кроули и разворачивается, нагревая кончики пальцев, готовясь сжечь эту штуку. Она ускользает от его руки и приземляется на мусорное ведро рядом с ним. Из ведра выглядывает листовка, прилипшая к кусочку жвачки. Поддержите свой местный книжный магазин, гласит надпись на листовке. Кроули замирает с поднятой рукой, и муха усаживается на его средний палец. Он не обращает на неё внимание. Счастье можно найти в книгах. Посетите нас сегодня и позаботьтесь о собственном. Остальное нечитаемо. Кроули пялится на листовку. Затем на муху на своей руке. — Да вы издеваетесь надо мной. Муха смотрит в ответ. Согласно замыслу Всевышнего мухи не способны к каким-либо читаемым выражениям лица. Однако эта, Кроули клянётся, приподнимает бровь, прежде чем улететь. Он встаёт. Если он уже сходит с ума, почему бы не посвятить себя этому? . Книжный магазин выглядит так же, как и всегда. Приглашающе. Даже с тёмными окнами, он, кажется, манит внутрь, обещая укрытие. Кроули наблюдает за ним через дорогу. Отсюда он видит табличку «Закрыто». Конечно, он закрыт. Чем он только думал? Ничем, как это часто бывает, когда речь заходит об одной конкретной теме. Он намеревается развернуться и уйти, но поступает наоборот. Потому что там, на тёмном стекле, он видит отражение. Знакомая копна вьющихся волос, бежевый плащ, и Кроули уверен, что это он, так и должно быть, не может быть иначе, и он едва слышит сердитые гудки машин, когда выходит на дорогу, потому что отражение отвернулось и спешит вниз по улице, но Кроули почти там, он может видеть его спину, и это явно он, но он снова потеряет его, потому что он чертовски медлителен и… — К чему такая спешка, молодой человек? — произносит несколько знакомый голос, за ним следует негромкий вскрик, когда убегающая фигура спотыкается, и высокий мужчина придерживает его за плечи. Он мягко отталкивает его, прежде чем двигаться дальше. Кроули на мгновение поднимает взгляд, и ему почти кажется, что мужчина подмигивает ему, вспыхивает пурпуром, но ему всё равно, потому что прямо перед ним, отвернувшись в другую сторону, стоит некто в бежевом плаще, с мягкими на вид кудрями, взъерошенными лондонским ветром. Он неподвижен. Его спина прямая, кулаки сжаты. Он выглядит так, словно за ним стоит кто-то устрашающий, готовый вонзить в него свои когти. Что ж. Кроули смутно осознаёт, что ему следовало бы всё ещё злиться. Что это в его праве выдвигать обвинения и требовать извинений, заставлять этого чёртового небесного посланника действительно постараться, но… Но Азирафель здесь. Даже если он здесь не из-за Кроули, даже если он не хочет его видеть, он здесь. Кроули открывает рот, ищет нужные слова. В этот раз, лишь в это раз, он не хочет всё испортить. — Хэй, Ангел. Азирафель вздрагивает и напрягается ещё больше, как такое вообще возможно. Кроули протягивает руку, едва касаясь плеча Азирафеля, когда он вспоминает, что произошло, когда он протягивал руку в последний раз. Он отводит руку. — Ты вернулся, — говорит Кроули. Бессмысленно. — Что, Небеса всё-таки не захотели тебя видеть? — Нет, — Азирафель старательно сохраняет нейтральный тон. Кроули сглатывает. — О? Почему нет? — Нет, я имею в виду… Нет, Небеса хотели меня, — он медленно поворачивает голову, но не настолько, чтобы Кроули мог увидеть его лицо. Это… это я не хотел оставаться на Небесах. Не хочу. Не хочу оставаться на Небесах. — Ох. Азирафель поворачивается к нему. Он держит глаза закрытыми, пока не оказывается лицом к лицу с Кроули, и тогда, сделав глубокий вдох, открывает их. — Знаешь, на самом деле меня там и не было? — он корчит гримасу, которая, как подозревает Кроули должна быть улыбкой. Нет, он знает, что это должна быть улыбка, потому что точно такое же выражение лица было у Ангела, когда он впервые вышел на сцену, и его волшебный трюк сработал не так, как предполагалось. — Не был? — повторяет Кроули, сейчас у него нет собственных слов, поэтому он заимствует слова у Азирафеля. — На Небесах. Я имею в виду, я был там. Просто… на самом деле нет. Я поднялся и вроде как… сразу же снова ушёл? Кроули приподнимает бровь. — Что? Ты спустился на следующем лифте? Азирафель краснеет. — Даже не выходил из того, на котором приехал. Просто подождал, пока Метатрон выйдет, и, ха! — он издаёт лёгкий смешок, который всегда использует, чтобы плохо скрыть своё смущение, и Кроули внезапно становится очень тепло. — И нажал кнопку «Вниз» обратно на землю, — он нажимает воображаемую кнопку на груди Кроули, затем в ужасе смотрит на свой палец, словно тот действовал без его разрешения, и быстро отдёргивает руку. — И это, — неуверенно заканчивает он, — то, что произошло. Хотя это было забавно представлять, в его словах было нечто гораздо более важное. — Почему ты так поступил? — осторожно спрашивает Кроули, прекрасно понимая, что уже слишком поздно, что палец Азирафеля на его груди снова зажёг в нём надежду. — Потому что я идиот! — выпаливает Азирафель, затем машет руками, словно отгоняя слова. — Нет, я не это имею в виду. Не потому, что принял место на Небесах, это было умно. Я идиот, потому что оставил того, кто важнего всего для меня, — румянец на его щеках темнеет, и он кусает губы. — Я идиот, Кроули. Даже шут гороховый. Абсолютный. — Так ты… — Кроули делает глубокий вдох. Нужно сделать всё правильно. — Никуда не уходил. Был здесь всё это время? — Вроде того? Я имею в виду… я не был здесь всё это время. Съездил ненадолго в Эдинбург. — Небеса охотятся на тебя? — Нет, это не потому… Я не боюсь Рая. Я просто… — он шмыгает носом о опускает взгляд, стряхивая воображаемую пыль со своего жилета. — Простобоялсястолкнутьсястобой. — Что ты сказал? Азирафель прочищает горло. — Я не был уверен, что ты захочешь меня вновь увидеть. После, хм… Я знаю, ты, должно быть, ненавидишь меня. — Ненавижу тебя? — Да, За то, что я сделал. И сказал. — Ты и правда шут гороховый, Ангел, да? Я бы зашёл так далеко, что назвал бы тебя полнейшим идиотом. И он хватает Азирафеля и целует его. Не со злобным отчаянием или праведным гневом. Мягко. Это не искушение, скорее вопрос. И Азирафель отвечает ему. Он поднимает руки и хватает Кроули за плечи, и неуверенно отвечает на поцелуй. И Кроули знает, что им о многом нужно поговорить, нужно найти много слов. Но прямо сейчас, в этот самый момент, вообще нет необходимости в словах, и всё равно они прекрасно понимают друг друга.