Кто нам поможет?

      Где-то на улице сгущались сумерки. Где-то на улице расцветал рассвет. Где-то на улице дневная жара загоняла людей в прохладные каменные здания. Где-то на улице гнал всех с пыльных асфальтовых дорог дождь. Где-то на улице могло происходить что угодно. Что угодно, кроме войны. До войны дело еще не дошло.        Из камеры на нижнем ярусе тюрьмы для эсперов не видно, что происходит снаружи. Не понятно, идет ли там дождь и садится ли уже солнце. Здесь, в маленькой комнатке, светят только лампы где-то вверху искусственным светом.        Достоевскому нравится думать, что снаружи сейчас вечереет. В сумерках сгущаются тени, все живое и неживое приобретает кровяной, закатно-багровый оттенок, и люди, будто страшась попадания его на свои с виду не запятнанные ничем лица, прячутся по квартирам. А крысы выходят из дома. Крысы выходят из мертвого дома.        Достоевский медленно листает одну из принесенных книг, ожидая. Ждет чужого визита. Это не первый и не последний его приход, так что Демон не волнуется. Не чувствует никакого покалывания на сердце, оно не стучит сильнее, и бабочки в животе если и были, то умерли уже давно. Ничего не выдает ожидания заключенного. Он и сам того не чувствует. Не ждет, просто знает. И сердце бьется чётко и ровно. 

***

      В комнатке становится темнее. Свет гаснет. Отбой. Когда ничьи любопытные глаза не могут увидеть происходящего в камере, Достоевский захлопывает книгу и оборачивается. Ну конечно, он пришел.        Из малой точки где-то в воздухе раскручивается вихрем белый плащ, осыпая все вокруг ярко-желтыми, колючими, ядовитыми искрами. И, сопровождаемый типичными спецэффектами от использования дара, из плаща, все еще кружась в этом бешеном танце телепортации, выкручивается он собственной персоной. Ожидаемо.        Достоевский не любит наблюдать, как Клоун использует свой дар. От этого вертящегося без конца потока кружится голова.        Гоголь, появившись в камере, не медлит — почти падает на своего друга с объятиями. Тот же, уже оказавшись в тисках чужих рук, в ответ совершает лишь легкое движение, лишь ведет изящной ладонью в воздухе в миллиметре от белых прядей волос, убирая их с чужого лба, едва касаясь кончиками тонких пальцев, будто случайно и будто незаметно. Обладатель этих самых прядей замечает это, но молчит. Так принято. Они всегда молчат.        Но и без слов понятен первый жест — Гоголь отстраняется, отдаляется от Достоевского, отсаживается на край кровати, увеличивая дистанцию между ними до метра. Этого расстояния много, чтобы натянувшееся в нем молчание могло стать комфортным. Этого расстояния мало, чтобы натянувшееся в нем молчание можно было прервать.        И они молчат. Молчат так долго, что, кажется, закладывает уши. Ни звука не слышно вокруг. Собственное и чужое дыхание громкое, удивительно громкое в привычной тишине, но слышится будто издалека. А стук сердец не слышится вовсе. А бьются ли эти сердца?..       Гоголь тяжело вздыхает — звук мягко растекается по камере с минуту, пытается отпечататься на каждой стене, на каждом предмете — пытается остаться. Но это всего лишь звук — и он затухает медленно и мучительно, до последнего борясь за существование.        Гоголь ложится на колени Достоевскому — жест непривычный, но не непредвиденный. Тот в ответ и не дергается, лишь убирает с колен руки. Сменив позу, они снова молчат. 

***

      Никто и никогда не узнает про эти встречи. Это не план Смерти Небожителей, это не очередная уловка, чтобы переиграть Дазая, это не приведет к неминуемой гибели человечества — это просто пожелание двух уставших от суеты душ. Им просто хочется. Хочется посмотреть в чужие глаза, не выражающие никаких эмоций, хочется вот так вот полежать на чужих коленях, хочется сбросить натирающие дешевые маски. Хочется побыть собой. Собой — побыть пустым, наполненным настолько смутными желаниями, мечтами, эмоциями, что они кажутся легкой серовато-сизой дымкой, что всегда рассеивается с рассветом. Кто сказал, что душевная пустота — не качество человека? Тогда откуда у людей взгляды, смотрящие через стену, откуда разбитые и бессвязные действия и поступки, откуда, наконец, полет души налегке? Ведь пустая душа — самая легкая.  И им хотелось побыть попросту пустыми, не обременяя себя никакими рамками и масками.        Это молчание обо всем и ни о чем. Каждый раз после отбоя они встречаются в этой комнатке, просто чтобы помолчать вот так. Увидеть напротив себя глаза, которые осматривают тебя, в самой-самой глубине своей затаив искорку беспокойства. Та скрылась так глубоко, что даже владелец тех глаз не замечает этого своего волнения. Не замечает, и при этом равнодушно осматривает чужое тело на предмет даже самых незначительных ранений.       Молчание — дороже золота? Тогда они сказочно богаты. Тишина накрывает с головой черным одеялом, она смотрит из угла камеры своими огромными пустыми холодными глазищами.       Гоголь смотрит в угол и усмехается. А глазища-то совсем как у Демона. Пугающие, но притягательные.        Клоун опять вздыхает, протягивает руку к чужим прядям цвета вороного пера. Перебирает их аккуратно, нежно, почти любовно.       Достоевский позволяет. Обычно они такого не делают — к черту, сегодня все как-то не так. Так что он позволяет. 

***

      Когда тишина, кажется, накрывает уже всю комнатку, когда она перекрывает доступ к кислороду, когда глаза в углу смотрят, коварно ухмыляясь — тогда Гоголь задает вопрос, опять вздыхая:  — И кто же нам с тобой таким поможет, а, Дост-кун? — слова даются тяжело. Они вертятся на языке, так и просятся наконец быть озвученными — а тишина не дает. Она подбирается и срывает с губ каждый еще не произнесенный звук.        Достоевский наконец опускает на Клоуна глаза, равнодушные и все еще ничего не выражающие. Он пожимает плечами и говорит медленно, искусно вплавляя слова в тишину:  — А должен ли? Кто-то должен нам помогать? Грешнику может помочь только он сам.        Гоголь с упоением вслушивается в этот голос, а коварная тишина поглощает звуки, соскабливает их с уст человеческих и отправляет в свою собственную черную бездну. — А если грешнику поможет грешник?        Достоевский молчит с минуту, но наконец отвечает на тон тише:  — А захочет ли помогать?       Гоголь усмехается, поднимается с чужих колен, отпускает черные локоны. Всем видом показывает, что уходит.  — А вдруг. — говорит он с ехидной ноткой веселья в голосе, с легкой улыбкой, таящейся в уголках губ. И в ту же минуту, как по щелчку, переключаются маски, он снова становится собой — Клоуном. Хватает Достоевского за руки быстрым движением. А у того в аметистовых глазах мелькает на долю секунды искра страха, и эта искра слетает с губ прерванным на полуслове «Не трогай!». Гоголь смеется. И все еще держит чужие холодные руки, потому что знает — не убьют. Никогда. Только не его. И вновь щелкают маски, и взгляд его наполняется легкой грустью в дымке пустоты. И он повторяет:  — А вдруг захочет помочь? — и, перед тем, как закружиться в бешеном танце с желтыми искрами в темноте, он подносит руки Достоевского к своим губам, будто хочет поцеловать.       Он обрывает движение — не позволят. Этого ему не позволят.        Оба смущаются, молчат. Фёдор ждет продолжения этого закрывающего сегодняшнюю программу жеста все с тем же холодом в глазах и с волнением на душе, а Николай отводит взгляд, меняя медленнее обычного маски. Но вот, все готово, он улыбается ослепительно, целует-таки чужие руки — и это уже не то. Жест, прикрытый маской, не жест искренности, которого оба так ждали. Но — что было, то было. Клоун собирается уходить, ныряет было в ворох желтых искр, но его тянут за руку. Не легко и невесомо, что обычно для жестов Демона, но ощутимо. Задерживают. И он оборачивается с неприкрытым вопросом во взгляде. — Во сколько сегодня закат? — спрашивает Фёдор тихо, но будто с неощутимым трепетом, придавая этим словам какой то особенный, свой личный смысл.  — Закат был два с половиной часа назад, Феденька. — Николай не знает, почему именно такое обращение он выбрал — но он выговаривает чужое имя с тихой, невесомой, затаенной нежностью, которую можно почувствовать, только если сильно вслушиваться в слова.        Получив в ответ легкий кивок головой, Гоголь наконец раскручивается в своем плаще, оставляя лишь колючие желтые искры, которые, впрочем, тоже быстро растворяются. Достоевский сидит с минуту неподвижно, но потом моргает и падает на жесткую кровать. В глазах его лед, колющий в ответ на прикосновения. А на сердце… А сердце бьется, то пропуская удары, то делая лишние.