Heart of the matter

«No one can hold a light to your misery

You're number one»

The Libertines

Вечер похож на бесконечно сменяющие друг друга яркие картинки детского игрушечного калейдоскопа: брызги шампанского, огни ночного города, заразительный смех, объятия, чужая рука, сжимающая ладонь и переплетающая пальцы, такси, отель, тесные объятия в лифте, лихорадочный поиск ключ-карты. Горячие влажные губы, которые Макс безжалостно сминает своими, кусает почти больно, верхнюю и нижнюю по очереди, а потом ещё раз. Потому что Макс не умеет целоваться, но очень хотел бы это скрыть. Вся жизнь Ферстаппена с самого детства была подчинена одной-единственной цели: стать чемпионом Формулы-1. Жёсткий распорядок дня, бесконечные тренировки в зале, на симуляторе и гоночном треке были в ней единственным приоритетом, и все это – под строгим контролем отца. Свободных тайм-слотов на то, чтобы общаться с кем-то не из мира автоспорта или, тем паче, выстраивать романтические отношения, такое расписание и дисциплина не предполагали. После блестящего дебюта в «Ред Булл» повседневность стала насыщена еще и многочисленными командными мероприятиями, а для достижения мечты, почти слепящей глаза ставшим во сто крат ярче светом, приходилось вкладываться ещё усерднее. Каждая тренировка – на пределе сил, каждый гран-при – жестокое противостояние в попытке доказать, что ты достоин звания лучшего. Вот и не представлялось случая с кем-то поцеловаться. Как-то не до того. Шарль, казалось, был совсем другим. Звенящий колокольчиком смех, пляшущие в зелёных глазах озорные искорки, легкость и раскованность в движениях, полное осознание своего очарования и блистательное умение им пользоваться. Всё это одним движением сильных рук Макса сейчас впечатывается в стену номера. Ферстаппен наваливается на Леклера всем телом, жестко перехватывает и сдавливает кулаками запястья, не давая даже дёрнуться, и вновь приникает к припухшим, заалевшим от укусов губам, таким невероятно желанным и соблазнительным. Шарль пылко отвечает, но Ферстаппен не оставляет пространства для инициативы, почти сразу проталкивает язык глубоко в чужой рот и пытается дотянуться им чуть ли не до горла. Максу очень нравятся глаза Леклера, и ему бесконечно хочется смотреть в них сейчас, любоваться, наблюдать реакцию. Но Макс крепко зажмуривается, потому что уверен, что в его собственных можно прочесть не только удовольствие, но и леденящий душу страх. Девушки Шарля вереницей сменяли друг друга, и только слепой и глухой в паддоке мог ничего не знать о сплетнях, одно время ходивших вокруг юного дарования тогда ещё «Альфа-Ромео» и его «друга детства» Пьера Гасли. Макс и Шарль непримиримо боролись на трассе, и опозориться перед Леклером в интимной обстановке было бы для Ферстаппена полнейшим крахом. Макс бы ни за что не стал дальше уважать соперника, оказавшегося бревном в постели, и до конца дней смеялся бы над ним по любому поводу и в любой компании. Это казалось Ферстаппену единственной возможной и абсолютно адекватной реакцией, вот только сейчас неопытным лузером рисковал оказаться он сам. У Макса никогда не было секса, но Шарль не должен об этом догадаться. Неразборчивый стон в поцелуй, подогнувшиеся колени и ощутимый стояк Леклера говорят о том, что пока Макс преуспевал в введении того в заблуждение. Немного неловким движением – тело ощущается как деревянное и отказывается слушаться Ферстаппена в полной мере – он поднимает обе руки Шарля над головой и крепко держит, свободной ощутимо сжимает ягодицу, а губами приникает к податливо подставленной шее. Подсознательно Макс ждёт от Леклера сопротивления в борьбе за активную позицию, но тот полностью отдаёт контроль и лишь плотнее притирается пахом, делает несколько поступательных движений – весь жаркий, распалённый и откровенно плавящийся под напором пилота «Ред Булл». Признаёт доминирование Макса не только на треке или был таким и в объятиях проигрывающего ему в искусстве пилотирования Пьера? Макс ещё не знает, нравится ли ему грубый животный секс, но уверен, что чемпиону не пристало быть неженкой. Следующим резким движением Шарль оказывается завален спиной на кровать и едва не задевает головой ее каркас. Ферстаппен молниеносно оказывается сверху, садится на чужие бёдра и тянется к белоснежной рубашке, и так уже расстёгнутой наполовину. Это прекрасно – не только по эстетическим соображениям, но и потому, что у Макса предательски дрожат руки. Каждая пуговица становится серьёзным препятствием на пути к желанному телу, и Ферстаппен со злостью дергает ткань, в то время как пальцы Шарля успевают везде: погладить по щеке, зарыться в волосы, провести по неожиданно чувствительному загривку. От почти невинного прикосновения Макса словно шарахает током, из горла вырывается стон – слишком стыдный, пошлый и откровенный. Этот проклятый чудовищно горячий монегаск нащупал его уязвимость и теперь нагло ей пользовался, обводя выступающие позвонки на задней стороне шеи ещё и ещё. Кожу ниже непреднамеренно щекочут веревочки многочисленных браслетов, и эти касания кажутся Максу самыми интимными и приятными на свете. Стянутая через голову футболка даёт Ферстаппену несколько секунд на то, чтобы снова взять под контроль раздираемое от отчаянно сильного, почти болезненного возбуждения тело и поплывший разум. Шарль приподнимается на постели и избавляется от рубашки сам, перемещает руку к ширинке сидящего на нем Макса и дергает собачку молнии. – Хочу тебя… – кончик языка облизывает красиво очерченные губы – непроизвольное движение, на которое Макс непозволительно залипал, смотря интервью соперника. Сейчас эти губы хранят следы поцелуев Ферстарппена, а из крошечной ранки на более полной нижней выступило несколько капель крови. Взгляд из-под полуопущенных ресниц – с поволокой и почти умоляющий. Макс ликует. Он все-таки не опозорился. Осталось совсем чуть-чуть. Ферстаппен без особых церемоний хватает Шарля за подбородок, слизывает солоноватую кровь и вновь утягивает в агрессивный, грязный поцелуй-укус, раздирает свежую болячку ещё сильнее – Максу хочется, чтобы кукольно-красивый Леклер весь ходил в его отметинах. Пальцами Ферстаппен проходится вниз по чуть влажной от пота шее, вслепую пытается проследить на коже оставшиеся от нескольких особенно страстных поцелуев красные пятна. Обводит выступающий кадык и в следующую минуту с силой надавливает на беззащитное горло раскрытой ладонью. Рука Шарля, которая давно справилась с застежкой простых синих джинсов и активно гладила и сжимала возбужденный орган через тонкую ткань белья, моментально разжалась и беспомощно повисла, сам он дёрнулся, инстинктивно раскрыв рот в попытках поймать им хоть немного воздуха. Макс сначала сжимает чужое горло сильнее, а затем резко отпускает, следующим движением толкая дезориентированного Леклера обратно на кровать и нависая сверху. – Смотри на меня, – Ферстаппен старается сделать так, чтобы слова звучали как можно более властно и чётко, гладит тыльной стороной ладони по щеке в псевдоснисходительном жесте. Максу почти жаль раскрасневшегося, задыхающегося Шарля, но он просто не мог сделать иначе. Прикосновения чужих ласковых пальцев к возбуждённому до предела члену ощущались настолько инфернально-хорошо, что ещё немного – и претендент на титул чемпиона мира и образец мужественности Макс Ферстаппен спустил бы в штаны, навсегда похоронив свою честь в этом самом отельном номере. Шарль мелко кивает, подчиняясь, тяжело дышит разомкнутым окровавленным ртом и вперивает в Макса взгляд невозможно-зелёных глаз в обрамлении трогательных пушистых ресниц, в котором читается ещё не страх, но уже – удивление. Он догадался? Или Макс все-таки перегнул? Ферстаппен двигает бёдрами и, убедившись, что эрекция партнера не пропала, приникает уже более осторожными поцелуями к раскинувшемуся под ним телу, похожему на ожившую древнегреческую статую, поочерёдно вылизывает затвердевшие соски, когда чувствует сжимающую его пальцы чужую ладонь. – Мне нравится, – Шарль перекладывает его руку обратно на своё горло и надавливает сверху. Макса не нужно просить дважды. Пальцы цепко сжимаются на трахее, а свободной рукой Ферстаппен силится стянуть мешающую одежду с себя и партнера. Шарль опасно хрипит, и Макс отдергивает руку, как от огня, садится рядом и обеспокоено заглядывает в выражающее одновременно вселенскую муку и абсолютное блаженство лицо. Гребаный принц Феррари оказался не просто нижним, но ещё и мазохистом! То, насколько просто и уверенно тот признаёт свои не совсем вписывающиеся в общепринятые рамки предпочтения и нисколько их не стесняется, вызывает у Макса легкую оторопь и… зависть? В любом случае, открывшаяся взору картина весьма будоражит, и Ферстаппен преодолевает последний рубеж: освобождает Шарля от джинсов вместе с бельём, туда же летят носки. Леклер все ещё в своём бескислородном делирии, мягкий и податливый, как кукла с разболтавшимся шарнирами, ноги сгибаются в коленях и широко разъезжаются, открывая Максу полный доступ к местам, никогда не видевшим солнца: чуть ниже выступающих тазовых костей явно видна разница в степени загара. Макса прошивает дрожью, желудок скручивает в неприятном спазме. Раскинувшийся перед ним Шарль кажется настолько доверчивым, беспомощным и едва осознающим себя из-за того, что ещё не восстановился после удушья, что на Ферстаппена вновь накатывает липкая волна страха. Каждый гонщик, да и просто профессиональный спортсмен, знает, насколько хрупко человеческое тело. Это огромная ответственность – когда его вручают тебе вот так, на раскрытой ладони. К этой ответственности Макс оказывается не готов. Шарль раздвигает ноги ещё шире, призывно вскидывает бёдра, цепляется пальцами за простыню и заходится в сбивчивом, горячечном «трахни-меня-пожалуйста». Макс машинально гладит острые колени, пробегает по внутренней стороне бедра кончиками пальцев. К горлу подступает тошнота, тело сковывает холодным оцепенением, голову заполняет белый шум. Член бесславно повисает, становится мягким и абсолютно бесполезным. Макса накрывает настоящей паникой. От мысли, что сейчас Шарль очухается, поднимет голову, посмотрит на него наивно распахнутыми глазами и спросит, почему процесс не двигается, становится неимоверно стыдно, противно и зло на самого себя. Признать поражение было бы как сойти с гонки на первом же круге, потому что слишком разогнался на старте и влетел в стену. Не в характере Ферстаппена. Недопустимо, безрассудно, глупо. Макс – прирождённый чемпион, и он привык бороться до конца. «Прости меня, пожалуйста», – проносится у Ферстаппена в голове, когда он давит на шею Леклера сильнее и дольше, чем в предыдущие разы – будто обороняется от более быстрого соперника, намертво перекрыв ему траекторию для обгона. Макс яростно дрочит себе дрожащей рукой. На ум будто бы специально не идёт ничего из просмотренной порнухи или других эротических фантазий. Шарль, бесспорно, невероятно красив, и ещё недавно Макс безумно его хотел, но сейчас каждый хрип и судорожный вдох Леклера отдаётся в висках тиканьем приведённой в боевую готовность часовой бомбы. Макс опускает взгляд вниз и смотрит на своей член, как на предателя, быстро двигает кулаком, оттягивает крайнюю плоть и стимулирует головку шершавыми подушечками пальцев. Где-то на периферии зрения – лежащий на подтянутом животе возбужденный член Леклера с выступившими на кончике каплями смазки. Последнее, что было бы уместным сейчас вычислять, но что упорно цепляет все внимание Макса и виртуальной линейкой врезается в мозги: у кого больше? Ферстаппен прислоняет к чужому твёрдому органу ладонь в попытке определить по ее длине, Шарль отвечает благодарным стоном и подаётся навстречу, беззастенчиво трётся о подставленную руку, пачкает ее предэякулятом. Прямой телесный контакт вместе со стимуляцией себя наконец даёт ожидаемые плоды: член Макса снова поднимается, и Ферстаппен как можно быстрее, чтобы не успело произойти что-то ещё, направляет себя, чтобы войти. Головка пару раз неловко тыкается в упругость ягодицы, следующим движением – в жесткую паховую кость. Макс матерится про себя, в голове – гремучая смесь адреналина, страха, возбуждения и всеобъемлющей злости. Все тело Шарля под ним напрягается, он снова глядит этими своими невозможными глазами, размыкает губы, явно собираясь что-то сказать. Ферстаппен не успевает подумать, все рациональные мысли вытеснены из черепной коробки чудовищно яркими, будто режущими каждый участок тела изнутри эмоциями. Максу кажется, что это уже не он, а Леклер виноват в том, что сейчас происходит: виноват, что в порнухе все смотрелось куда проще, виноват, что он – такой же гонщик Формулы-1, а не случайный пацан из какого-нибудь бара, и после этой ночи они не смогут просто разойтись по домами и больше никогда друг друга не увидеть, виноват в том, что более опытен, виноват в том, что всё… так. Неожиданные вспышки гнева – давнишняя проблема Макса, и если в привычных условиях гонки он худо-бедно научился с этим справляться, то, попав в совершенно иного рода стрессовую ситуацию, Ферстаппен оказывается бессилен перед своими демонами. Макс отвешивает Шарлю звонкую пощёчину, вкладывая в неслабый удар все отчаяние и злость. Головка члена наконец находит сжатое колечко мышц, застилающая глаза красная пелена ярости подстёгивает уверенность, и Ферстаппен отрывистым, резким движением насухую толкается внутрь, преодолевая сопротивление неподготовленного к соитию тела. Он входит буквально на пару сантиметров, но этого оказывается достаточно для того, чтобы тугой узел возбуждения внизу живота сначала затянулся до предела, даря острое, ранее никогда не испытываемое наслаждение, а потом разжался, накрывая Макса оглушительным оргазмом. «Мои родители будут дома через две минуты. Макс Ферстаппен: 1:26:72» Секунды, в течение которых Макс отходит от новых ощущений, растягиваются в вечность: удовольствие от разрядки сменяется белым шумом, сквозь который проступает явственное осознание того, что он облажался. Облажался настолько хрестоматийно, что теперь дело с насилием над Шарлем придётся завершить до конца и все-таки его убить – Макс горько усмехается, потому что это, конечно, невозможно. Скоро каждая собака в паддоке узнает, что претендент на титул чемпиона мира и лучший гонщик «нового поколения» не умеет трахаться. Ферстаппен вжимает голову в плечи, мысленно подбирает наиболее агрессивные ответы на насмешки, которые вот-вот неизбежно услышит, а щеки заливает густой, пунцовый румянец стыда. Однако Леклер почему-то не торопится смеяться, упражняться в издевательствах над девственником и окончательно растаптывать честь Макса. Он возится как-то неловко и судорожно, садится на постели, весь зажимается и подтягивает колени к груди. – Мне же больно, – в голосе Шарля столько обиды, уязвимости и какого-то беспомощного непонимания, а в уголках глаз так явственно собирается влага, что Макса будто окатывает ведром ледяной воды. Печать несмываемого позора – далеко не самое страшное, что сейчас светит Ферстаппену. Куда ужасней то, что человеку, который искренне ему нравился, да что там – Макс был совершенно бесповоротно и по-идиотски влюблён, и с которым – видимо, в какой-то другой, где все не пошло настолько катастрофически, вселенной – Ферстаппен хотел бы отношений – этому человеку только что было с ним плохо, больно и страшно. – Прости, Шарль, я… – слова застревают в горле, годами вбиваемая в голову парадигма того, как быть «настоящим мужчиной», мешает сознаться, в то время как разламывающееся на куски при виде настолько несчастного Шарля сердце подсказывает прямо сейчас броситься перед ним на колени и молить о прощении, чтобы остался хоть призрачный шанс его не потерять. Лицо Леклера приобретает оттенок задумчивости. Первый шок проходит, и в мозгу Шарля со скрипом крутятся шестерёнки, складывая все происходящее: чрезмерную агрессию Макса в сочетании с дрожащими руками, яркую страсть в начале, долгую заминку перед самим сексом, преждевременную эякуляцию, вид побитой собаки после и отсутствие даже слухов о его личной жизни, в цельную картину. В свой первый раз Шарль тоже кончил, стоило Пьеру просто прижаться своим обнаженным членом к его и провести ладонью. – Я тебя понял. Не бойся, это не стыдно. На лице Макса целая гамма неозвученных чувств и противоречий, и сейчас он ужасно похож на мем с персонажем из «Мальчишника в Вегасе», над головой которого летают формулы. Это сравнение кажется Шарлю настолько точным и забавным, что он не может сдержать лёгкую улыбку, впрочем, старается сделать ее максимально понимающей и доброй. С плеч валится гора. Макс его не ненавидит и не хотел намеренно причинять дискомфорт или таким образом поставить соперника «на место». Все их переглядывания в паддоке и на пресс-конференциях, все многочисленные случайно-неслучайные касания были искренним проявлением симпатии, а не расчетливой жестокой игрой, в финале которой Макс планировал его сломать. – Иди ко мне, – Шарль трогает незадачливого героя-любовника за плечо. – Ты мне нравишься, и одна ночь, которая пошла не по плану, этого не изменит.