one love/

Школьные кабинки туалета никогда не казались самым лучшим пристанищем в этом ужасном месте, а уж тем более где-либо еще. Но сколько же тайн они хранят в себе? Сколько всего личного и сокровенного отражается в этом белом старом кафеле с пожелтевшими швами, которым застелен ни один гребаный потолок? Они молча видели, как плачет старшеклассница из-за проваленного зачета — дома скандала не избежать. Горькие слезы опаляют молодую кожу, оставляя за собой узнаваемые следы. Явление можно сравнить с аллергией, ведь именно в момент их выхода раздраженно и болит сердце. Та самая мышца, которой в обществе принято давать куда больше смысла, чем перекачка крови. Плитка оставалась немой, когда перед ней разворачивалась сцена с избиением и не одна. Подростковые драки дело пустяковое, привычное и классическое. Наверное, поэтому не стоит удивляться группе мальчишек, что с гулким смехом издеваются над кем-то слабее них в разы, десятки, а то и сотни. Поэтому, на этих ебаных четырех появляются следы крови, что также тихо, без слов уберет уборщик влажной тряпкой. Не принято о таком говорить открыто, стыдно ведь, когда вот так выбиваешься из массы не достижениями, а слабостью. Общественность дает много рамок и установок. Нельзя одеваться как хочешь, есть, ходить, думать, спать, дышать, любить. Но им плевать. Ведь эти деревянные кабинки мандаринового цвета, длинный коридор с большим заляпанным зеркалом в самом начале снова промолчит, как и делали это всегда, впитывая всю боль, горечь и разочарование. Им придется строго хранить тайну акта любви, что так табуирует большая масса людей. — Чимин-и, — хрипло процеживает парень, что резко оказался прижат к холодной плоскости. — Объяснись? — О чем ты? — играючи смотрит в глаза и довольно ухмыляется, когда чувствует вздрагивания тела под руками, что покоятся на чужой худой талии. — Ну, например, что ты хотел мне сказать и почему в такой неформальной обстановке? Серьезно, Пак. Ты меня до усрачки пугаешь, — юноша ерзает от такого напористого и раскрепощенного человека напротив, что ниже и меньше комплекцией раза в полтора, а доминантности хоть отбавляй. Контраст ощутим, бьет по глазам и куда-то в сплетение. Ну или эта банальная неловкость, которая также привнесла свои изменения во внешность, даруя очаровательный румянец под глазами на мягкой коже. — Я прогуливаю физику из-за тебя, если ты не забыл. — Просто хотел сказать, что люблю тебя, — улыбка лишь становится больше, а разум отдает импульсы в сердце, призывая остановиться сейчас же, красным мелькает перед глазами, что нельзя, опасно, увидят, расскажут. Жаль, что из свидетелей только узкая кабинка — о таком хочется кричать на весь мир. Чимин целует так, что воздух выбивает из легких, опору из-под ног и понятное изображение перед глазами. Он еще не умеет, как и его избранник, ведь им всего по 17. Они горячо влюблены около трех месяцев, утопают друг в друге, но до ужаса напуганы: “А что скажут остальные?” и борются с этими ненужными, удручающими стереотипами. К счастью, для Тэхена весь мир — Пак Чимин, его хен, первая любовь, индивидуальный, самый сильный наркотик, способный убить и воскресить за одно мгновение. Синонимов много, но чувств к нему, к этой рыжей макушке с сожженными волосами 9% окисидом, наглому и напористому чуду в миллион раз больше, чем ебаных атомов на Земле. Потому что ни в одном языке нет столько слов, чтоб описать все, что испытывает Ким при виде него. Глаза без дна, без края, как Вселенная — то место, где потопит себя с головой. Это омут ядовит, иначе как объяснить то, что парень ведется на все замашки старшего? Тихий и скромный, но сейчас так отчаянно скулит в чужой рот?

head in the clouds, but my gravity’s centered.

Горячо на губах, в штанах, на любом дюйме тела — от чиминовых касаний и действий всегда так жгуче, но невероятнопрекрасно. Органы смешались в один комок и давят вниз к полу, призывая раствориться где-то у ног партнера, а колени подавно дрожат в унисон с ними. Так хорошо и приятно ощущать эти поцелуи начинающего, слюнявые, иногда глуповатые, но ими говорить проще. Любить легче, когда вот так, стоя в школьном туалете, зажимаешь свою первую последнюю любовь. Опыт приходит со временем и в одной тесной обшарпанной комнатке общежития творческого отделения, в узкой кровати, в прошлом гипотеза превращается в факт. Неоспоримый.

touch my neck, and i'll touch yours

Два сердца, уже три года бьющиеся в одном ритме. Родные руки на самом любимом теле блуждают под одеждой. Пьяная голова и первый раз, когда что-то зашло дальше, чем петтинг и очень, ну очень приятные и ни разу без подтекста долгие поцелуи, что слишком сладкие из-за вишневого блеска на губах Тэхена, знающего, как его мальчику нравится этот вкус и стал наносить его каждый день, возобновляя слой периодические полчаса — лишь бы получить побольше внимания устам. Чимин не скупится на метки, называя их ласково “символами любви”. Длинная шея, острые выразительные ключицы, подтянутый торс, мощные бедра — скоро зацветут бутонами красно-синими оттенками той самой чиминовой любви. — Черт, Минн-и, — Ким выдыхает имя любимого не в силах произнести громче от его действий: юркий язык проходится по идеальной коже ровного оттенка меда от изящного адамова яблока до паха, уделяя особое внимание сосках и животу, чем выбивает еще парочку гортанных и хриплых. Его личная Вселенная, наркотик, что стал еще сильнее, не щадящим никогда, с самым мощным трипом. В миниатюрном Чимине все еще умещается весь тэхенов мир. В этих пухлых губах, которыми сейчас он владеет до сумасшедшего хорошо, идеально зная, где, куда и как сдать своему парню, сделать приятно до звездочек, до защемления межребеного участка и отключения здравого смысла. Особенно в этот момент, когда поза до ужаса постыдная, раскрывающая все нутро, а хен будто и рад творить все эти ужасные ужасно приятные вещи своим языком в нем. Эти пальцы ласково дарящие поглаживания по красивому лицу утром, сейчас давят на точку внутри, вырывая из самых низов очередной стон, гулкий, сладкий для ушей — призыв к следующим действиям, более серьезным. И Чимин дает ему это. Дает все, что пожелает, обязательно получая в ответ благодарность тактильность, собственное неразборчивое имя, слетающее с самых лучших губ, самых любимых, самых, самых... Весь мир для него одного, такой драгоценный, замена кислорода, непрекращающийся пожар внутри. Пожар чье имя “Ким Тэхен”. Тэхен. Т э х е н. Тэхен.

one love. two mouths. one love. one house.

Будь это возможным тот, чье имя выжжено на четерехкамернном красивым, как он сам, шифтом — получил бы куда больше, чем одна его личная мегагалактика. Точнее, его персональный космос вместил бы в себя еще больше, ведь звездное пространство бесконечно, как и их любовь, не угасающая вот уже первый десяток. Ей никогда не стать пеплом, не сдуться ветром. “Выгореть”, “догореть до тла” чуждое и страшное. Нереальное. Точно не в их сценарии. Чимин называет родинки на широкой спине звездами, целует каждый шрам, изъян (хотя какие недостатки могут быть у столь горячо любимого?) и улыбается на тэхеновом ленивом протягивании его ласкового прозвища. — Я только из душа, Солнце, — улыбка теплая, горячая ошпаривает и оставляет сильный ожог, но от таких увечий нестрашно. Пак привык, что его парень охуеть какой горячий везде, всегда, в любое время: с махровым полотенцем на бедрах и глупой гримасой на лице, адресованной их собаке в процессе игры. В их личном доме. Доме, где каждый уголок почувствовал пыл страсти и тотального желания. Кухонный стол, пол каждой комнаты, любая мягкая мебель, даже стремный старый шкаф молча принимал вжатого хена. Больше всего чиминову крышу срывал такой возлюбленный: руководящий всем процессом и вот так аккуратно шепчущий ему на ушко: “тебе хорошо, малыш?” и все. И пиздец. И ему так хорошо, до побеления, до отказа воспринимать реальность, до потери сознания, когда Тэхен не в нем, не с ним — без него. И никогда не ощутит это. Не в их личноммире, где нет гнетущего общества, вечно недовольным тобою.

these hearts adore everyone the other beats hardest for