Как-нибудь вместе

Кровь капает из порезов на руках. Расплывается красными пятнами на кафеле и в воде. Горшок сидит на краю бассейна, глядя остановившимся взглядом на падающие капли. На собственные руки, кажущиеся сейчас чужими — даже боль почти не ощущается. Кровь. Заразная теперь, наверное… да?.. Интересно, долго она здесь останется… зараза?.. Кто-нибудь успеет… успеет… Нет, вряд ли. Продезинфицируют, блядь. Воду сменят. И всё такое. Анфиска сказала, что у неё СПИД. Значит… значит… Значит, блядь, и у него тоже. Как же иначе. Не мог ведь не заразиться. Резинками они не пользовались — Анфиска какие-то таблетки пила. И… и… Блядь. И одной иглой кололись тоже не раз и не два. И… …и ладно бы только друг с другом иглу делили. Оба были чистые — друг от друга не заразились бы. Но — шароёбились ведь порой чёрт знает по каким притонам. Теперь хрен вспомнишь. Последние годы с ней — вообще один сплошной угар; и память как решето. Кто знает, от кого они тот СПИД подцепили? Через какую иглу? Ну, или один из них — через иглу, а другой — от того, кто через иглу. Всё как водится. Блядь. Теперь… мало ведь кто выживает. Если СПИД. Да это бы ладно. Сам ведь всегда говорил: если сгорю к тридцати — значит, судьба. Выпендривался, блядь. Хорохорился. Но ладно бы от передоза. Или суицид, или что… Но если от СПИДа — все ведь станут говорить, что гомик. Что как Фредди. Небось тоже оргии устраивал… и по-любому со всеми — ведь если не со всеми, то даже гомик не заразится… Блядь. И останется память людская — вот такой. И это… блядь, даже это бы ещё ладно. По позвоночнику проходит дрожь. Горшок сжимает остатки зубов, кулаки — кровь по искромсанным осколком бутылки рукам начинает течь сильнее, — и чуть слышно не то стонет, не то воет. Князь. Андрюха, блядь. Они… они же… Нет, они — ну, ясное дело, что не пидоры. Не те… не те, которые со всеми. Или напоказ. Или… ну, в общем, ясно, какие они — которые пидоры. Но они же… Блядь. Всё равно же трахались. Ещё с училища. И разумеется, тоже всегда без резинки — нахуя они им, резинки? И — вот когда, сука, у них было в последний раз? Если… если они с Анфиской правда заразились — а наверное же, заразились, нет, вряд ли она врёт, — то раньше или позже, чем у них в последний раз было с Андрюхой? Когда же… когда… Блядь. Хоть бы что-то помнить. Но последние несколько недель перед лечением будто полностью выпали из жизни. Если… если заразились раньше, чем… если они с Андрюхой — позже… Значит, блядь, Князь — тоже. Не мог ведь не подцепить. Прекрасно. И если так, то… кто теперь… первым?.. И все будут говорить… говорить, что — друг от друга… два гомика, трахались друг с другом, трахались со всеми, хрен знает, от кого подцепили… А они ведь — ни с кем. Ну, с мужиками — ни с кем, кроме друг друга. У Андрея, кажется, раз с кем-то ещё было, а у него, Михи, вообще нет. У них всегда всё было — не так, как у других. Только их. Личное. Сокровенное. А теперь… Ладно. А если после того, как заразились с Анфиской, с Андрюхой потрахаться не успели? Тогда — что теперь? Тогда… станет ли с ним теперь Князь?.. А можно ли? С резинкой, говорят, можно. Но — не испугается ли… А если испугается — тут, блядь, даже не скажешь ничего. Уговаривать точно не станешь — после такого. Блядь. Блядь. Горшок снова смотрит на изрезанные руки и как-то странно спокойно думает: вскрыться, что ли, нахуй? Не здесь, конечно. Там, где не сразу найдут. Где успеешь истечь кровью. Нет. Если Князь… если Князь — от него… …успел от него подцепить… Блядь. Ведь таким его точно не оставишь. Не бросишь. Съебать в закат первым, даже не объяснившись, — это и трусость, и предательство, и вообще. Блядь… — …Миха?.. Бля, ну что опять… Андрюха. Лёгок на помине, как говорится. Горшок поднимает голову. Смотрит снизу вверх на Князя. Кровь продолжает капать с рук. — Андрюха, — во рту сухо, как во время отходняка. — Андрюха, у меня, по ходу, СПИД. Князь фыркает. Мотает головой. Не верит. — Миха, да с чего бы? Что на тебя нашло? — Анфиса звонила. Сказала, что у неё… А значит, и у меня. — Гонит, — произносит Князь так уверенно, что на секунду Горшок ему верит — целиком и полностью. — Ты что, Анфиску не знаешь? Внутри вспыхивает надежда. Ведь знает же… правда знает. Они оба знают. Может, и правда гонит?.. — А если нет? — хрипло произносит Горшок вслух. Не отрывает взгляда от лица Князя — испугается?.. Отшатнётся? — Ну, если нет… Князь на мгновение опускает глаза. Горшку становится понятно: тоже вспоминает, когда они трахались в последний раз. Заразился ли он тоже — если, конечно, Анфиска не соврала. Андрюха, ты ведь помнишь. Ты — точно помнишь. Ты, в отличие от меня, в невменозе последние недели — или месяцы, чёрт его — не провёл. Князь поднимает голову и как-то коротко, резко выдыхает. Словно что-то решил… нет, наверное, не решил, а понял. Вспомнил. Вспомнил, когда они… — Если нет — значит, будем как-то с этим жить, — твёрдо произносит Андрей. У него в глазах что-то плещется — разглядеть бы, разобрать… Но Миха сейчас не в том состоянии, чтобы читать по глазам. Он хочет спросить, пиздец хочет, уже готов открыть рот, чтобы вывалить на Князя все свои вопросы — ты помнишь, когда мы в последний раз? Если я теперь спидозник, то ты — тоже или нет? И если нет, то будешь ли теперь со мной… таким?.. — Миха, а давай подерёмся, — выдаёт вдруг Андрей. — Давай, ну. И — первым задевает. Провоцирует. Горшок машинально поднимается на ноги. Сам того не заметив — так же машинально, — успевает подобрать осколок бутылки, и Князь тут же предупреждает: — Только без этого. На кулаках. На кулаках. Блядь, Андрюха, я же в крови весь… и если… если и тебе чуть сильнее врежу… Миха сглатывает. Ему вдруг становится всё понятно. Значит, Князь вспомнил. Значит, было недавно. Значит, если Анфиска не соврала — а скорее всего, не соврала, — то они оба… Что ж. Значит, так. «Значит, будем как-то с этим жить». Горшок отбрасывает к чертям мысли о том, как объяснять фанатам и прессе — да и собственной группе, — что оба фронтмена подцепили СПИД. Не сейчас. Потом. Как-нибудь потом. Как-нибудь — вместе. Как всегда — вместе… Он ввязывается в драку. Они оба на какое-то время забываются в ней — и наступает момент, когда и у Андрея разбиты нос и губа, и непонятно, чьей кровью оба перемазаны… Князь вдруг разжимает кулаки, опускает руки, и его начинает колотить крупной дрожью. Тоже с запозданием накрыло — осознанием того, что подцепил?.. Блядь, Андрюха… Горшок хватает Князя сзади. Обездвижить, заломать, прижать к себе, нагнуть, навалившись сверху… Почти как Анфиску, когда у неё случались её вечные истерики. Даже хочется рявкнуть, как на неё: «Успокоился!..». Вместо этого он зарывается носом Андрею в загривок. Крепче стискивает в объятиях, в захвате, от которого трещат рёбра и, наверное, болят руки. Прижимается грудью к спине. — Ты… ты вспомнил, да?.. — лихорадочный, горячечный шёпот — Князю в ухо. — Я же не помнил… не помнил, когда мы — в последний раз… думал, заразил ли тебя… а если не заразил, станешь ли ты со мной — теперь… Андрей всё ещё молчит. Только дышит — рвано и шумно, не пытаясь вывернуться из захвата. Оба в крови. Взъерошенные и мокрые. — А как ты со мной… я в крови весь, а ты подраться предлагаешь… ну, я и понял — значит, ты вспомнил… значит, недавно… значит, ты тоже… Ведь не стал бы Князь иначе предлагать ему — окровавленному — драку. Точно не стал бы. — Как-нибудь… вместе… да?.. — Андрей всё ещё молчит, и приходится продолжать говорить за него. — Да не поймёт никто… не поймёт никто, что мы… скажем, что ты тоже со мной по вене гонял, слышишь? Тоже — одной иглой… так и подцепил… героин — зло, всё такое, во всех интервью говорить будем… Князь вдруг начинает смеяться. Истерическим, почти плачущим смехом. Тут же перестаёт. Затихает в кольце рук Горшка, обмякает, позволяя себе держать, нагибать — делать что угодно. — Да, — голос у него снова звучит негромко и твёрдо. — Так и будем. Только… давно мы с тобой не трахались, Миха. Ты в последнее время такой угашенный был, что… А, похуй. В общем, если заразился я от тебя… Обалдев от слов Князя, Горшок выпускает его и отступает на шаг. Андрей поворачивается к нему лицом, размазывает по нему кровь — их общую, чёрт побери, кровь, — и с неожиданной улыбкой заканчивает: — …то сейчас. — Блядь, — выдыхает Горшок. Сердце гулко колотится в груди, в ушах — ещё громче, чем тогда, когда он услышал по телефону слова Анфиски. — Андрюха… ты… ты, сука, что только что натворил, а?!.. Князя хочется ударить. Стереть эту дурацкую спокойную улыбку с его лица. И в то же время — снова сгрести в объятия, зацеловать… Андрюха, вот что же ты натворил?.. — Заразился, скорее всего, — тихо говорит Князь, и наконец становится понятно всё: и эта его заминка, и спокойствие перед тем, как предложил драку, и короткая истерика, когда оба измазались в крови. — Ну, если Анфиска не наврала. Блядь… — Андрюха, — Горшок делает шаг вперёд, обхватывает лицо Князя ладонями — сука, теперь оба ещё больше перемазаны кровью, но теперь уже похуй, теперь точно похуй, — и прислоняется лбом ко лбу. — Князь. Ты… ты дебил, блядь. — Наверное, — соглашается Андрей, и у него снова вырывается короткий смешок. — Ну что ж. Два дебила — это сила. — Точно. Горшок прижимается губами к губам Князя. Во рту солоноватый, металлический привкус крови — совсем как когда-то давно, в юности, во время их самого первого поцелуя. В день, когда он выломал себе зубы турником. Вот надо ж такое, а. События недавнего прошлого вообще нихуя не помнятся, зато начало их с Андрюхой совместного пути — будто вчера всё было. Князь размыкает губы под поцелуем. С жадностью отвечает, впускает в рот его язык, кладёт руку на грудь. — Может, всё-таки наврала, — не особенно в это веря, говорит Горшок, когда они наконец отрываются друг от друга. — Анфиска. — Может. Ты проверяться-то собираешься? — Да. Да, собирался. — Давай тогда… тогда ты… а если не наврала… тогда и я, да?.. — Да, — соглашается Горшок. Всё правильно. Так лучше, чем сразу идти проверяться вместе. Меньше кривотолков… если вдруг кто узнает. Хотя — если Анфиска не наврала, всё равно ведь все узнают… Ладно. Похуй. Решили уже всё. Правда ведь можно говорить, что вместе ширялись. И никто ничего не докажет. И Андрей… блядь. Андрей, мать его за ногу, уже сделал то, что сделал. Хочется его за это как следует встряхнуть, снова ударить, — но… Но вместо этого они снова целуются. Гладят друг друга по плечам и спине, словно успокаивая. Как-нибудь, Андрюха… Как-нибудь — вместе.

***

— Значит… всё-таки наврала?.. Князь смотрит неверяще. Так же, как сам Горшок смотрел на свои анализы — которые даже пересдавал. — Ага. Выходит, что да. Нет даже злости на Анфиску — хотя должна бы быть. Похуй. Вот просто похуй. Хочется смеяться — и они смеются. Оба. Горшок хватает Князя в охапку и кружит. В последнее время Андрей стал чуть тяжеловат, но сейчас кажется, что весит не больше пушинки. Как казалось в юности. — Дебил, — выдыхает Горшок Князю в губы, поставив его на носки собственных ног. — Со мной хотел… со мной хотел заразиться… ну дебил же… — Два дебила — это сила, — напоминает Андрей, и они целуются. — Я нас больше так не подставлю, Андрюха, — искренний, горячий шёпот между двумя поцелуями. — Слышишь? Тебя… тебя так не подставлю. Чтоб… чтоб думать, заразились или нет… я больше не… Хочется сказать: больше никогда не стану по вене гонять. Но что-то не даёт произнести эти слова, какой-то внутренний голос, твердящий: ой не ври. Не давай обещания, которое не сдержишь. Ведь не сдержишь, понимаешь, да? Понимаешь… Блядь, но уж обещание больше не подставить их с чёртовым СПИДом он точно может дать. Даже если вдруг сорвётся… («Не если, а когда», — злорадно напоминает всё тот же внутренний голос.) Если вдруг сорвётся — такого, как в последнее время с Анфиской, точно не будет. Чтобы не помнить, где ты… когда… и какой иглой. С Анфиской они правда разрушали себя и друг друга. С ней всё получалось — чересчур. И всё вело к краху. Теперь, без неё, такого не будет. Никогда. — Верю, — говорит Князь. — Знаю. И — тянется за новым поцелуем. Всё у нас теперь будет хорошо… Да, Андрюха?..