sombra

Эта история слишком личная. Кровь ручьем — ее. Это раз. Помада на губах — тоже ее. Это два. Острые сбитые коленки, острые локти — белое (шелковое) полу-прозрачное платье на ветру. Глаза в глаза — неотрывно, болезненно и влюбленно. Их общее. Соленые слезы. Дыхание только ртом. Его большие руки, серебрянные кольца, (черная-крутая) тачка ночью посреди пустынной дороги. Тихое «Рейнира» вголос. «Моя» — как-то про себя. Слишком. Личная. История. Понимаете? Тогда — на свой собственный страх, на свой собственный риск. Умоляю. А лучше — поищите что-то другое. Серьезно. Есть разные интерпретации отношений между ней и ним. Более простые (в чем и прекрасные), более увлекательные (по конструкции сюжета), с кучей жаркого огня и липкой крови. С кучей касаний по телу (руки поверх рук, мокрые движения и страсть), с блядскими-оправданными арками персонажей. С вечеринками при Дворе Красного Замка: вау и супер, кайф, ну и хлопаем в ладоши, как говорится. С Драконьими поездками через весь Вестерос аж к Островам. Ну да, любимая эстетика. Даже с акцентом на заслуженную драку с этими ебанутыми-Хайтауэрами и их Зеленой-сукой-Королевой. Эмблемой их дома, кстати, должна быть не ладья, а самая обыкновенная пешка. Такая вот ирония, честное слово. Да и Алисента и не Королева вовсе — кровь у нее гадко-разбавленная, прозрачная, вообще не густая. Обхохочешься, мг-м. Можно даже новую книжку написать вместе с Джорджем Мартином. Но это — не такая сказка, вы должны понимать. 1. Эта вот история столетиями носит в себе старинное-семейное проклятье, как и Рейнира носит в своей голове все эти «проклятые» мысли целых девятнадцать лет. По другому — не может. Мысли своего одиночества. Неумолимой жажды. Стыда и желания — хочется знать то, чего знать не-положено. А как же. Только не ей. Только не в этой жизни, получается. Белые волосы ее, мягкие и длинные, белая кожа — она с рождения поцелована Луной прямо в лоб. Не иначе. Визерис бы так вам и сказал. Визерис так всем и говорит. Папа года, сто процентов — получи медальку, да только и так Король, что с этой вот медальки тебе? Лучше построй опять с лего-деталек своих какой-то Древний город Валирии. С башнями и целым поселением. Сможешь? Рейнире твоей (правда) уже не пять лет, играться этим всем она вряд-ли будет, но сам факт. Вот именно. А она выглядит, эта девчонка, как первый яркий снег за большими такими каменными окнами. Возле особняка Таргариенов, сама туго зашнурованная в поясе платья серебряными нитками. Хочется (на самом-то деле) снять все это к чертовой матери, надеть большую оверсайзную толстовку, ну и бегать по городу с голыми ногами. Как все нормальные подростки. Как все — нормальные. Хоть раз. Шесть пар рук касались ее сегодня. Еще одна заплетала ей волосы. Какими пальцами касаться — вот, что имеет значение. На руки служанок Рейнире все равно. Даже на руки Кристона-бодигарда-дурачка, а он ведь симпатичный, у него темные глаза и открытая к ней душа. Вроде как. О таком — сказки свои бери и пиши, прекрасным принцем его представляй. Желай (сильно так), рассматривай его ладони часами. Рейнире не интересно. Ни капли. Ей хочется других рук вокруг себя (чтобы тесно и больно), ей хочется трогать сплетение вен человека, который взаимно, наверное, любит только войну. Но — нельзя. Нельзя. Простите ее Семеро, если сможете. Если. Сможете. Она бы покаялась, честное слово, да беда же в том, что не выговорит правильно ни одной молитвы. Не научили. Не думали, что понадобиться. У нее итак все есть — куда там Семерым лезть. Отрада Королевства. Принцесса. Наследница. Гордость. Хотите еще? Получайте. «Большой Замок» к ее услугам. Даже целый город — любимые кафешки, бары-клубы, любимые магазинчики, целый огромный причал с кораблями и чайками. От и до. Загибайте пальцы, вперед. И у всех есть свои неизлечимые болезни. Рейнира уже и не помнит, где и когда она об этом услышала. Поистине. Может — в одиннадцать лет, когда у нее впервые выпал молочный зуб, ну и было так много крови. Алое на белом. Кровь с молоком. Полный рот ее крови. Она так сильно испугалась, что сразу же побежала к своему дяде Деймону, ну и тут же (без какого-либо предупреждения) ухватила его за указательный палец. Поднесла его к своим губами, чтобы он надавил на то место, где был зуб — остановил это кровавое безобразие. Ебануться. Деймон завороженно смотрел, и смотрел, и смотрел. На то, как плотно ее губы палец обхватывали. Через минуту он исчез, пропал бесследно — сначала из дома, потом из города. Доктора божились, что так может выглядеть только «преднамеренное увечье», но Рейнира в жизни ни с кем не дралась. Да и зубы-то у Таргариенов крепкие сами по себе, сидят они в твоей челюсти крепко-цепко, ну словно прикованные там намертво. Некоторые даже из Таргариенов рождаются с полным набором во рту, как вот… он, дядя Деймон. Такой себе вот дядя Деймон — может быть, именно благодаря зубам он и стал Драконом. Стоит его только рассердить, ну и он тут же клацнет пастью, сожрет тебя заживо, даже костей не оставит. Может — потому он и убежал. Чтобы ненароком не съесть тебя целиком, Рейнира. А тогда зуб выпал, оставив по себе глубокую ранку, ну и отец ей прямо сказал — это ничего, дорогая моя девочка, просто акт маленького разрушения. Ведь мы — смертные, помни об этом, помни. А то сделаешься, как (сами-знаете-кто), а такая судьба совсем не для маленьких девочек. И никогда — для тебя. Пообещай. Рейнира обещает. Или же она узнала про неизлечимую болезнь позже, в шестнадцать, когда умирает ее мама — добрая и нежная Эймма, оставив внутри нее безобразный-толстый шрам от потери. И пустоту, в которой теперь место только для призрачных воспоминаний о ней, ну и о мертвом братике. Неизлечимая болезнь. Понимаете? На самом деле — важно совсем не «где» и «когда» она это все услышала, а «кто» и «почему» ей это сказал. Ей девятнадцать, она уже успешна и прекрасна. Разные Джейсоны-идиоты-Ланнистеры на нее буквально сочиняют трагедии. И не только они. Мда. Рейнира любит кофе пить чашками, книжки свои в мягких обложках читать, перед сном придумывать разные истории в голове (жажда, жажда, господи), тусоваться с друзьями и ездить каждое лето в Италию. То есть — быть обычной девчонкой. И если притвориться, то все окей, все гуд и все в порядке. Как заезженная пластинка. Дядя Деймон расцветает внутри нее подобно раку, подобно быстрому-заражению, что в итоге должно ее взять и убить. Эту мысль хочется быстро вытереть, тереть, блин, как грязное пятно на белом платье. Тереть с такой силой — прямиком до слез. Но так не бывает, так не будет. Опять же — это совершенно другая сказка. 2. У любви есть множество языков, как и людей в этом мире. Миллион. Миллиард. Господи, совсем не сосчитать. Любовь приходит к нам в разных видах и обличиях, (а особенно сильно) она бьет Рейниру по голове в детстве. Дома хорошо и тепло. Безопасно. Лето только начинается, солнце целует в лоб и в губы. Старинный особняк Таргариенов (пока еще) выдается ей огромным запутанным лабиринтом с кучей разных комнат. Любимые две — ее, ну и отцовский кабинет. Множество семейных фото, запах кофе и горького шоколада. Посиделки с ним до самого-раннего утра, вкусные тортики и (не)слышимые раньше истории про маму. Визерис хороший папа. Он хороший папа до тех пор, пока не заливается джином во весь рот. Алкогольное наследие, а как же. Дедушка Мейгор мог бы гордиться. А скоро должны придти Лейна с Лейнором. У них закончатся последние уроки в их частной-модной школе, ну и можно будет поиграть в догонялки. Да во что-либо. Во что-угодно, поистине. Лейна и Лейнор — комфорт в детском обличии. Беззубые, довольные и пахнущие морем. Рейнира их крепко-крепко обнимет при встрече. Обязательно. Но пока что — только десять часов утра. Ее дядя Деймон тут, сидит в ее комнате на покрывале в звездочки. Белый вихрь волос, очаровательная полу-ухмылка. Разбитая губа — но ничего, ничего, Деймон молод и импульсивен; он Дракон. Рейнира выражает свою любовь к нему в касаниях. Может… потому что Эймма ее так научила, может — она просто тянется к Деймону, не представляя, как можно к нему не дотрагиваться, как можно к нему не тянуться. Так цветы тянутся вверх, к свету; так сходит снег и начинается жизнь опять. Как вообще можно не ощущать неровности его кожи под своими ладонями? Херов ноль ответов. Ближе. Не может сказать, ведь все еще не распознает желание, скрытое глубоко внутри. Но так будет не всегда, обещаю. Когда-то она вырастет. Подбородок у дяди Деймона крепкий, большой — а пальчики ее маленькие, ловкие. На нем костюм с черными брюками, а галстук душит за горло, а у нее на футболке нарисован мультяшный смешной человечек. Они не виделись уже больше года, ну и внутри почему-то от этого печет, зудит и нагло ноет. Деймон сейчас больше времени поводит в Лондоне, занимается семейными делами. Хотя — какие дела, он же сам чистокровный Принц. Захотел бы — не работал бы (вообще) до конца своих дней. Да только кровь у него горячая такая, плещется вокруг да около, вечно нужно, бля, движение и некий хаос. Деймон красивый. Рейнира берет и импульсивно ведет нелепую, но (осторожную) дорожку от его скулы к губам. Чуть потирает кожу. Рука замирает только тогда, когда он начинает к ней говорить. — Что ты делаешь, Рейнира? Завтра ее двенадцатые именины, потому — все, что хочет, наверное. Голос его спокойный, но если хорошенько прислушаться, если правда слушать, то можно уловить всепоглощающее напряжение. Опасно. Поняла? Она сидит у него на коленях, как и всегда, склонив голову к его плечу — пахнет Деймон соленым морем, огнем настоящим, ну и чем-то слишком приторно-сладким. Будто снял этот запах с другой женщины. От этого слезятся глаза. Белые волосы ее (как и у него самого) падают ему на предплечье. — Ничего я не делаю, дядя. В коридоре — громкие голоса. Множество людей. Подготовка к празднику полным ходом. Он цепко хватает ее маленькую голову, поворачивая к себе так, чтобы заглянуть ей в глаза. Смотри. Две грани — две души. Теперь Рейнира улавливает запах дорогих сигарет и мяты. От его этого движения немного больно, но… это хорошая боль. Хочется спросить — есть ли у него леденцы. Поделится ли он. — Ладно, — она тут же сдается, немного перепуганная тем, что он просто на нее так долго смотрит. На щеках появляется румянец. — Мне захотелось так сделать. Я за тобой сильно скучала. Наверное, потому. В углу ее комнаты стоит игрушечный Замок из Стекла. Новый долгожданный подарок. Несколько секунд Деймон сидит неподвижно, а потом в его глазах (словно по некому щелчку) появляется призрачная теплота, которая превращается в настоящую доброту, ну и он расслабляется. Он говорит: — Не делай так больше. Большим пальцем он мимолетно проводит по ее щеке. Сердце оказывается практически в горле. А после берет ее и детей Веларионов в свою черную-крутую тачку, ну и везет их с собой на Побережье. Сам покупает целую гору мороженого с разноцветной глазурью. У него из-за этого (по-любому) будут огромные проблемы, реально. Охуеть, какие проблемы — ведь он, блин, никого об этом даже не предупреждает. Особенно Кристона, бодигарда Рейниры. А Кристон, это как 911 в наше время. Тоже — нихера не успеет. Непорядок. Но иногда классно побыть нормальными. Без всех этих королевских заморочек. Рейнира смотрит на Деймона неотрывно, пока ее рот становится ледяным. Она ощущает, как внутри нее сворачивается эта вот «неизлечимая болезнь». 3. В четырнадцать Лейна учит Рейниру целоваться. Рейнира с коротенькими белыми волосами, с челкой, которая забавно липнет ко лбу. Они на полу в ее комнате, сидят друг напротив друга в одних белых трусах и в майках. Это ночёвка. Вокруг глаз у Рейниры яркие звездочки, а Лейна уже успела смыть весь свой «декоративный» макияж. Ничего нового — две лучшие подружки. В это каноничное событие нельзя вмешиваться. Визерис на какой-то презентации от Парламента в Нью-Йорке, пьет джин и играет в покер со своими политиками-кентами. Классика. Решает там, наверное, на кого же сегодня упадет его королевское благословение. А весь особняк Таргариенов пустой. Если не считать десяток горничных, преданную охрану... и дядю Деймона, который непонятно-чем, блин, занимается в своей навороченной библиотеке. Книжки читает, ага. Сто процентов. С утра от него ничего вообще не слышно. Рейнира старается не зацикливаться. Не. Думать. Аминь. Деймон тут, потому что Визерис так захотел. Видит Бог, это вопрос пары дней — когда они опять начнут громко друг на друга орать, ссориться по поводу вопросов правления, ну и ее дядя опять соберет вещи и скроется в темноте ночного города. Злой. Непонятый. Одинокий Дракон. На своей черной чертовой тачке — укатит в небытие. — Понравилось? — Вдруг спрашивает Лейна, улыбаясь довольно и прекрасно. Голос ее возвращает сюда, в этот момент, в уютную комнату со звездочками на потолке и одеяле. Вокруг тепло и уютно. — Да, — Рейнира убирает челку и дарит ей ответную улыбку. Они хихикают. — Давай еще раз. Без проблем, принцесса. В этот раз поцелуй более развязный, с языком. Мокро и приятно. Руки Рейниры вокруг шеи Лейны, рот поверх рта. Никто из них, дурочек, не замечает громкого стука. Никто из них не замечает, как двери чуть приоткрываются, а потом появляется размытый силуэт высокого красивого мужчины. Он сам держится за большую чашку в цветочный орнамент — какао для любимой племянницы. Немыслимо. Почти не в его стиле. Жизнь полна сюрпризов. Лейна первая выходит из приятного оцепенения. Она бегло оставляет маленький влажный поцелуй у Рейниры на щеках. — Вот, как это делается, — сообщает она, пока смущённая принцесса облизывается, задорно смеется с ее слов. Секунда, а потом: — И не поспоришь. Голос Деймона отрезвляет, а Рейнира моментально дергается. Бля-я. Она как-то по-глупому вытирает рот тыльной стороной ладони, быстро-быстро-быстро, ну и неуверенно поднимается. Ей не нужно смотреть на него, на этого мужчину, она знает — он захочет с ней поговорить приватно, без крошки Веларионов. Тут без вариантов. Связь прочна, она предугадывает Деймона наперед. Она молча выходит в коридор. Майка липнет к телу. Босые ноги на холодном кафеле. Деймон смотрит четко ей в глаза, он цепляется за яркое смущение, за красные пятна на ее шее и чуть ниже, возле очертания маленькой груди. Сдохнуть можно. Неправильно. Все это. На Деймоне черная худи и спортивные штаны, ну и Рейнира сильно этим очаровывается — но утыкается взглядом в единственную чашку (ее любимую) в сильных-крепких руках. Он сделал ей какао. Вот так приколы — ей уже не двенадцать, она может об этом попросить прислугу или же сделать какао сама. Проще простого. — Который час? — Низко, хрипло. Очевидно и глупо. Брови его хмурятся, ну и кажется, будто фарфор сейчас разломится под его длинными пальцами. Зачем он это спрашивает? Она уже не ребенок, может идти спать тогда, когда ей только вздумается. Ведь так? — В чем проблема? Мы слишком громко разговариваем? Это тебе мешает, дядя? Так много слов. Целый блядский поток. И… Рейнира неуверенна, но она чувствует себя (почему-то) пойманной, словно птичка в клетке. — Почему вы- Он даже не договаривает, а она его уже нагло перебивает, все еще до жути смущенная: — Что в этом такого, дядя? Ого. — Ничего. Перекатиться с пятки на носок. Прикусить губы. Ощутить, как холодно вокруг. Майка к телу — сквозь ткань видно ее маленькие соски. Деймон делает шаг назад. Лицо его нечитаемые, далекое и непонятное. Рейнира помнит — он выглядит так всегда, когда принимает решение скрыть свое истинное отношение. Такой у него защитный механизм. Деймоновский. Вдруг хочется податься ближе к нему, узнать на вкус все его страдания. — Я сделала что-то запретное? — Нет. Я сделала тебе больно? проносится в ее голове. Но как?.. Чем? Как я могу сделать тебе больно, если ты… Мысль обрывается, ибо продолжение полностью под (запретом). Одно дело воображать себе всякое (мы с ним целуемся, он обхватывает меня руками, он раздевает меня… и дальше я еще не знаю, как все это может продолжиться), а другое дело самой понимать, что в реальности это невозможно. Он мой дядя, дядя, а я- Слишком много ночей Рейнира теперь просыпается в холодном поту от тех картинок, что мельтешат беспрерывно у нее под веками. Слишком часто она ловит себя на том, что стоит в коридоре глубокой ночью и смотрит на портрет Мейгора, в немом вопросе обращаясь к нему — я что, проклята? Ведь кажется… я влюблена в своего дядю. Пиздец. — Тогда почему ты выглядишь, словно ты… разочарован? Во мне. Деймон молча передает ей какао. Практически ее не касается. Быстрые движения, переломанные пальцы. Белая майка, спутанные волосы — ее. Нахмуренные брови, поджатые губы — его. Тоска — их общее. — Возвращайся к себе в комнату, Рейнира. И уходит.