В листьях является расцвет и увядание

А затем случилась катастрофа. Насколько Сайно мог судить по местности и отдалённым воспоминаниям — в Хадрамавет ему почти не доводилось бывать, редкий учёный изучал унутов с рвением, достойным суда, — они добрались до нужного места аккурат под первыми лучами солнца. Северо-восточный склон был пуст и тих, и никакого оазиса на нём, разумеется, не было. Тигнари это наверняка бы расстроило, если бы у него были силы расстраиваться. Второй ночной переход подточил его уверенность, и он, кажется, был Сайно даже благодарен, когда они отыскали забытую, потрёпанную хайму и Сайно спровадил его в тень. Тканевые стены толком не сумели бы защитить от жары, но в отсутствие глубоких пещер и новых удачных святилищ у них не нашлось достойной альтернативы. Солнце уже поднималось, Тигнари нужно было укрытие. Какой-то пустынник, покинувший это место, разбил лагерь в уходящей в скалу расщелине. Внутрь за долгий срок намело порядочно песка, но Тигнари утрамбовал его и пробормотал что-то о том, что это не будет проблемой. — Мои предки рыли себе норы в песке, — говорил он, смахивая хвостом старый мусор, — так что я, наверное, переживаю обратную эволюцию. Сайно не планировал засыпать. С рассветом стоило выждать хотя бы пару часов, когда пустыня начинала жить зноем и дневными тварями, прежде чем позволять себе беспокойный сон под носом у хищников. — Махаматра, — позвал Тигнари вдруг. Голос ворочался непослушно, сочился усталостью. — Иди сюда. — Что такое? — Просто подойди. Сайно подошёл. И тогда Тигнари, весь пахнущий кремом и изнурённостью, утянул его за руку на лежак прямо рядом с собой. Хвост немедленно укрыл сверху жёстким, но приятно тёплым одеялом, а Тигнари, опережая любые возражения, сонно пробормотал: — Это страховка. Чтобы ты никуда не ушёл без меня, — Сайно выдохнул в пустоту хаймы, не желая признавать, что его так дёшево и предсказуемо застали врасплох. — Вздумаешь дёрнуться — проснусь. Отдохни. Дыхание Тигнари упиралось прямо в затылок и посылало по телу мурашки. Сайно не привык засыпать рядом с кем-то, Сайно никогда не чувствовал себя в безопасности, доверяя сон кому-то кроме себя самого. Но… — Если к нам заползёт скорпион… — Мы оба его услышим. Пожалуйста, — Тигнари выдержал паузу. Что-то в его голове не давало так легко облечь мысли в слова. — Я ни разу не поблагодарил тебя за то, что ты отправился со мной. За то, что пытаешься помочь. Может, я мало что могу сделать, но хотя бы позаботиться, чтобы мы оба не умерли от банальной усталости, мне под силу. …но это был не кто-то, а Тигнари. Который уже доказал, что ему можно довериться, который доверял в ответ. И Сайно поймал себя на том, что все его возражения про работу и долг рассыпаются в пыль. Его настоящая работа закончилась, когда он нашёл Тигнари живым и здоровым и дважды получил отказ возвращаться в Академию. Всё остальное было… просто было. Здесь и сейчас. Поэтому Сайно позволил себе провалиться в чуткий, но спокойный сон рядом с тем, кто подарил ему такую возможность. А затем — затем, да, случилась катастрофа. Когда он по-настоящему проснулся, хвост Тигнари по-прежнему укрывал его и щекотал живот, но на этот раз в нём чудилось беспокойство. Сам Тигнари копошился сзади, явно пытаясь подняться так, чтобы не потревожить. И стоило по дыханию понять, что затея провалилась — зашептал в самое ухо: — Сайно. Сайно, я чувствую запах солёной воды. Спать больше не хотелось. Сайно сел рывком, огляделся по сторонам: за пологом хаймы в растерянности дул ветер, внутрь просачивались розовые краски заката. Лицо Тигнари в них искрилось яркой надеждой, какой Сайно не видел у него… ни разу за их путешествие не видел. И Тигнари был прав. Вместе с песком ветер нёс в хайму запах соли. — Не может быть, — пробормотал Сайно, хватая копьё. — Сиди здесь, я… Тигнари поднялся на ноги одновременно с ним, брови сурово сдвинулись: я не буду ждать. Я иду с тобой. Долю секунды Сайно смотрел на него, борясь с желанием отдать прямой приказ, как начальник подчинённому, но затем покачал головой. — Солнце ещё не село. Ты можешь снова потерять сознание. — Но мне даже не жарко, — удивлённо откликнулся Тигнари. И, не успел Сайно среагировать, шагнул из хаймы под солнце. — Песок… не обжигает. Я как будто… Он отвернулся от Сайно, потянувшись носом за источником запаха в воздухе. Воздух вышел из лёгких одним мощным возгласом удивления, Тигнари покачнулся по собственной тени, в секунду потеряв ориентацию в пространстве. Сайно выскочил за ним, подхватил за талию, уверенный, что недостаток тени спутал Тигнари сознание и новый обморок сейчас подкосит ему колени и заставит рухнуть без чувств. Но Тигнари удержался. Пробормотал, лишившись голоса: — Сайно… внизу. Склон горы действительно превратился в оазис. В неглубоком ущелье, по дюнам которого ещё ночью луна купала яркие лучи, будто распустилась и расползлась чаща Апам. Там, где были камни, теперь журчала вода; там, где щерились острые скалы, раскинули листья финиковые пальмы; там, где пески погребали остатки караванов, трескались мякотью полные орехи аджиленах. Берега оазиса затопили собой всё ущелье, из мокрого песка пробивалась насыщенная зелень, и всё это казалось одновременно реальным — и невозможным. Потому что ещё ночью ничего этого не существовало. Тигнари медленно побрёл по песку, зачарованный блеском воды под закатным солнцем. И лишь когда Сайно поймал его за руку — обернулся, будто вспомнив, что не один. В его взгляде цвёл весь лес, жадный и жаждущий. — Это может быть он, — шепнул Тигнари самыми губами, — Оазис вечности. Сайно вынужден был схватить его крепче. Тигнари попытался извернуться, перчатка спала с ладони и потерялась в песке, но Тигнари едва ли заметил, что его пальцы больше ничего не защищает. — Тигнари, — Сайно пытался заглянуть ему в глаза, но ответный взгляд терялся и плыл. Тигнари не смотрел на него, мыслями он был уже там, в низине. — Тигнари, постой. Хотя бы подумай. Это мираж, и мы не знаем, насколько безобидный. — Разве миражи пахнут? — возразил Тигнари слабой улыбкой. — Пахнут водой и цветами? Миражи исчезают, как только подходишь ближе. Смотри. Он мягко высвободил запястье, и на этот раз Сайно, усомнившись, не стал его останавливать. Он последовал за Тигнари — вниз по склону горы, к цветущей долине, которая и не думала исчезать. И когда пальмы склонили листья над их головами, когда Тигнари впервые по-настоящему рассмеялся журчащей воде, Сайно не оставалось ничего другого, кроме как поверить. Миражи действительно не чувствовались бы приятной прохладой ветра на коже, миражи не позволили бы кустам тихо шуршать по ногам, а воде — расходиться кругами, когда Тигнари опустился на колени на берегу и коснулся пальцами поверхности. Всё это лишь значило, что оазис не был миражом, но и настоящим оазисом — тоже. Сайно поймал себя на том, что ему это не нравится. — Тигнари, — попробовал он снова, но Тигнари его словно не услышал. Он поболтал рукой в воде, улыбаясь тому, как солнце заиграло бликами по потревоженной глади. Втянул воздух грудью, затрепетав кончиками ушей от запаха цветов, зелени и жизни. Если это и было иллюзией, то счастьем Тигнари лучился искренне и наяву. И Сайно больно было даже пытаться возвращать его на землю, но — но он был обязан. — Тигнари. Пусть это не мираж, но ты не думаешь, что оазисы не появляются из ничего просто так? Тигнари в растерянности дёрнул ухом в его сторону. С кончиков его пальцев капала вода, и когда Сайно ухватился за них, кожа была прохладной и влажной. — Я… — Тигнари метнул в него быстрый взгляд. Нахмурился. — Так и положено Оазису вечности, да? Если его никто не нашёл, значит, иногда он просто… не существует? — Тигнари, это не Оазис вечности. — Да откуда тебе знать? Тигнари сердито извернулся и опять, снова пошёл от него прочь — не оглядываясь, не думая проверять, следует ли Сайно за ним, как раньше, мыслями и телом плавающий в зелени вокруг. Его ладонь неосторожно коснулась одного из низко нависших стволов пальмы — а Тигнари даже не обратил внимания, хотя должен был отшатнуться и схватиться за перчатку. И с пальмой тоже ничего не случилось. Сайно долго смотрел на её насыщенно-зелёные листья, прежде чем до него дошло. Он опустился на колени, сорвал ближайший цветок и поспешил по берегу назад к Тигнари. — Вот, — торжествующе заявил он, сунув цветок в самую ладонь. Тигнари схватился машинально, сжал кулак — но лепестки остались такими же яркими, а взгляд таким же отсутствующим. — Разве это не значит, что всё вокруг ненастоящее? Разве ты не должен был превратить его в прах? Тигнари опустил взгляд на цветок. Сквозь туман в ярких глазах медленно прорезалось понимание, но, вопреки ожиданиям, он лишь сильнее заискрился радостной улыбкой: — Вот оно, Сайно. Оазис вечности, благословение Пушпаватики, то, о чём ты же мне и говорил, помнишь? Всё кончено. Он упал на колени прямо в мокрый песок, бережно прижав к груди сорванный цветок и улыбаясь ему, как самому ценному подарку. Сайно смотрел на него, чувствуя, как что-то падает из груди к самым пяткам — гулко и безнадёжно. Нет. Нет же. — Хорошо. Тогда, если всё кончено… Он потянулся к карману плаща. Глаз Бога всё ещё лежал там, теплее, живее и реальнее всего, на что здесь падал взгляд, тянущийся к владельцу, который не мог его принять. Сайно вытащил его, в сложенной ладони поднёс Тигнари к лицу. — …ты можешь им воспользоваться, верно? Тигнари поднял голову. В прежнем своём состоянии, с ясным взглядом и головой, он бы свёл сурово брови, дрогнул уголками губ, спросил бы, как Сайно вообще посмел умыкнуть его собственный Глаз Бога у него же из-под носа. Но сейчас… сейчас он без выражения в глазах уложил пальцы на стекло. Их ладони соприкоснулись, Тигнари сжал пальцы сильнее. И — ничего. Лишь энергия в кулаке нагрелась сильнее, стреляя искрами и натыкаясь на глухую стену. — Теперь понимаешь? — спросил Сайно упавшим голосом. — Это — всё — ненастоящее. Пожалуйста, Тигнари! Тигнари упрямо замотал головой. Взгляд скакал с лица Сайно на Глаз Бога, с цветка на коленях на воду с бликами рыжего и розового; он походил на ребёнка, потерянного в собственной голове, готового вот-вот заплакать от страха и неизвестности. — Не понимаю, — признал он шёпотом. Тогда Сайно сел на колени перед ним. Забрал Глаз Бога, спрятал назад, уложил свои ладони на его запястья, тонкие и худые. Сжал в крепкой хватке, пытаясь хоть так привлечь к себе внимание, хоть так придать важность своим словам. — Что бы мы ни пытались найти, ответа здесь нет. Ты по-прежнему не можешь пользоваться положенной тебе силой, ты потерялся в одной большой иллюзии, Тигнари. Мне… мне кажется, это опасно. Нам нужно уйти. Тигнари дрогнул хвостом по песку. Кончик его плавал в воде. — Не нам, — сказал он вдруг тихо и печально. — Тебе, Сайно. Посмотри вокруг. Здесь я чувствую себя… нормальным. Он ласково улыбался, как мудрец, познавший прописную истину мира, и Сайно недоверчиво сморгнул: — И что дальше? Ты просто останешься здесь? — Тигнари пожал плечами, ему навстречу поднялась сталь. — Ты точно тот же человек, который пешком преодолел всю пустыню, чтобы никому не навредить? Тот же, кто принял мою помощь, пошёл за мной в поисках лекарства? Тот же, кто всё это время цеплялся за надежду вернуться в Сумеру и ещё раз навестить Гандхарву? Лес в глазах Тигнари застилался туманом. Он слушал, но не слышал. — Тигнари, этого места не существует. Оно пропадёт — и ты вместе с ним. — Пусть так. Зато ни один цветок, — Тигнари снова опустил взгляд на яркие лепестки, улыбнулся грустно, — больше не умрёт от моих рук. Его сердце билось спокойно, смиренно. Он верил в то, что говорил. А Сайно — нет. В тот миг, когда терпение и взвинченность на грани диктовали попросту схватить Тигнари поперёк талии и утащить подальше от этого миража, пока пески не потеряют его за горизонтом, а сухой ветер не сотрёт запах солёной воды — в тот миг Сайно уцепился взглядом за шевеление на другом берегу. Сквозь раскидистые пальмы лилось мягкое голубое сияние, и Сайно готов был поклясться, что слышал тихий, мелодичный звон, песней текущий через весь оазис. — Тигнари. Взгляни туда. Прямо поверх бутонов цветов плыла фея. Сайно поднялся на ноги, глубоко в душе боясь не то что отвести взгляд — неосторожно моргнуть. Тигнари потянуло за ним, и в обрамлении закатного солнца на его лице впервые появилась осмысленность. — Это… это не может быть совпадением, верно? И едва Тигнари заговорил, едва углядел огонёк между пальмами — тот, будто почувствовав, поплыл ему навстречу. Голубоватое сияние танцевало над водной гладью, пока фея неторопливо следовала через оазис прямо к ним. Тигнари замер, даже не дыша: огонёк разливался на расстоянии вытянутой руки, и пальцы у него дрожали, когда он потянулся вперёд. — Это… — Тигнари обернулся на Сайно, как никогда потерянный, ищущий поддержки. — Что мне делать? — Наверное, — Сайно тихо усмехнулся, — идти за ней. Обрывочные догадки расставляли кусочки ответа по своим местам. Феи — проводники и компаньоны Пушпаватики, осколки тех, что когда-то были подобны самой Богине Цветов. И если фея помнила Оазис вечности… её память могла создать иллюзию прежнего дома там, где его быть не могло. Тигнари снова взглянул на Сайно. — А ты? Сайно пожал плечами: — Это не моя дорога и не мой проводник. Но я пойду за тобой, — и склонил голову, — если ты больше не хочешь оставаться в иллюзии. Лицо Тигнари посветлело до нерешительной улыбки. Пелена с глаз спала, прогнанная ясным голубым светом, и в нём он сам мягко светился спокойствием и — на сей раз настоящей, неподдельной — надеждой. — Нет. Я… наверное, я готов. Сорванный цветок упал к его ногам, Тигнари расправил плечи. Было что-то в его улыбке, вина и грусть, которую он не смог бы донести всеми словами мира, но Сайно и без того казалось, что он понимает. Мираж всё-таки настиг его — пусть не растаяв прямо перед носом, как фокус спутанного сознания, но став в итоге не больше, чем обманом на пути к настоящему оазису. Сайно кивнул: — Тогда идём. Занимались сумерки. Начиналась третья ночь их путешествия, и теперь, наверное, им обоим верилось, что до конца осталось не слишком далеко.

//

Они возвращались на склон в молчании. Тигнари шёл впереди, ведомый сиянием феи, как блуждающим огоньком на болотах; Сайно держался поодаль, готовый в любой момент расправиться с каждым, кто попытается застать их врасплох. Он смотрел Тигнари в спину, как никогда задумываясь, что этот долг, с которым он бросился за Тигнари в неизвестность, что-то в нём… переменил. Вернее, сломал. Сайно ни к кому не привязывался и никому не верил. У него были Лиза и Сайрус — люди, которых он смог подпустить ближе до того, как эта близость стала бы чьим-то оружием. Тигнари был просто личным делом на столе генерала махаматры, просто студентом, которому требовалась помощь. Так почему Сайно не простил бы себе самому, если фея вела не туда, куда надо? Если вся эта цепочка догадок и легенд не сойдётся в конце, и им — ему — придётся дальше натыкаться на углы в кромешной темноте, пытаясь найти новый ответ? Тигнари поразил его. Своим отчаянием, своим рвением, своим стремлением защититься и защитить. Своей любовью к жизни — не только к жизни его собственной, к любой, которую он мог неосторожным движением загубить. Поразил любознательностью, упорством, талантами, улыбками и смехом. Когда он терялся, его хотелось вернуть. Когда он радовался, хотелось радоваться в ответ. Когда он оборачивался, чтобы проверить, идёт ли Сайно следом, как обещал — хотелось ловить его взгляд, задерживать дольше положенного, рассматривать каждое вкрапление светлой зелени в тёмном мхе. Когда они рано или поздно расстанутся на пороге Академии — хотелось, чтобы последними словами было: «Давай встретимся снова». И единственное, что Сайно мог с этим сделать, — наблюдать, как всё это, новое и странное, растёт глубоко в груди. Хрупкая фигура в плаще впереди, освещаемая в поздних сумерках лишь бледным светом феи, казалась Сайно маяком, за которым нужно было следовать, чтобы самому не сбиться с пути. Когда они поднялись выше и он бросил быстрый взгляд в низину, где цвела иллюзорная жизнь — никакого оазиса там, разумеется, уже не было. Только ветер крепнущей бури шелестел по дюнам, а мелодичный звон феи перебивали крики делящих добычу стервятников. Что бы случилось, если бы они остались там? Где бы оказались, когда оазис растаял бы в воздухе? — Полагаю, вы бы нашли себя в тёмном ущелье, с песком на губах, в который превратилась бы прозрачная вода. Сайно крупно дёрнулся, но это была не та внезапность, которой он мог бы устыдиться. Германубис соткался рядом с ним, выступив из тени призрачным шакалом, как кот, решивший идти рядом с хозяином. С сосудом. И о своих намерениях появиться он снова не сообщил — вот только на сей раз Сайно его не звал. Он покосился вперёд, но Тигнари даже не дёрнул ушами. Германубиса слышали только те, кому он позволял услышать. — Не хочу рушить его надежды неосмотрительными догадками, — вздохнул Германубис, явно читая мысли открытой книгой. — Но вы близко, дитя. Я чувствую нечто знакомое… отголоски воспоминаний, в которые я сотни лет не хотел заглядывать. Сайно мог не отвечать вслух: если бы захотел, достаточно было подумать. Германубис знал, что мешалось и крепло в его голове, так чётко и явно, словно это была его собственная. Мог толковать это по-другому, но знал наверняка. И едва ли ностальгия была единственной причиной, которая заставила его появиться. — Ты прав, — согласился Германубис печально. — Я лишь считаю своим долгом дать тебе совет. Ваши человеческие жизни слишком скоротечны, чтобы метаться между решениями, которые принесут вам счастье. Цикл за циклом я наблюдаю за людьми, которые повторяют те же ошибки. Сайно мысленно усмехнулся скепсисом: «И что же ты хочешь мне посоветовать?» — Решить, — как само собой разумеющееся отозвался Германубис. — Я твой вечный спутник, дитя, но в целом мире ты всё ещё одинок. Пусть правосудие слепо — для собственной жизни нет нужды закрывать глаза. Когда Сайно снова вздумал посмотреть в ту сторону, где шакал неслышно ступал лапами по песку, там уже было пусто. Германубис растворился в тенях, и только ласковая печаль влилась в кровь остатками его мыслей. Сайно неосознанно ускорил шаг, идя едва не по длинной тени Тигнари. Ближе, так, чтобы чётче слышать его дыхание и мелодичный звон их нового спутника, задаваясь мыслями, насколько одиноко чувствовал себя сам Тигнари здесь, в сердце пустыни. До появления Сайно. Должно быть, Тигнари услышал, что шаги стали явнее: уши дёрнулись, он чуть повернул голову. И улыбнулся: — Слышишь? Это ведь наверняка, — он кивнул на фею, — их старый язык. Мне интересно, что она пытается сказать. «Она поёт, — прошелестело в голове чужим голосом. — О том, что ещё может помнить, о той жизни, какую видит вокруг. О том, как её истоки поднимаются из корней, как по ветвям постигается сотворение, как в листьях является расцвет и увядание». Сайно спрятал ответную улыбку под капюшоном, пожал плечами. — Возможно, ты ей просто нравишься. — Приятно знать, — Тигнари отвёл взгляд. Помолчал. — Сайно… насчёт того оазиса… — Не надо. Я понимаю. — Но я… — Тигнари, — Сайно подавил желание снова поймать его руку в свою, успокоить прикосновением, дать надежду теплом, — я понимаю. Что бы ты ни хотел сказать — я понимаю. Тигнари неуютно повёл плечами, но кивнул. — Хорошо. Ладно. Тогда… — его взгляд остановился на сердце Сайно, там, где грел и тянул знакомой энергией Глаз Бога. — Пусть он хранится у тебя, пока я не смогу его вернуть. И они пошли в ногу — снова в молчании, которое ни одному не было в тягость выносить. Фея вела на юг. По зыбкому опыту Сайно мог сказать, что для обычного проводника к сокровищам её память хранила в себе слишком много подробностей: временами фея забирала на тропу, которая для них потерялась бы за острыми скалами, или плыла там, где стихал даже яростный ветер. В один миг она потерялась в расщелине, за которой начиналась дорога внутрь горы — вперёд и вглубь, сквозь тесный коридор. Они ступали в новый подземный лабиринт. Голубое свечение плясало по стенам в достаточной мере, чтобы Сайно видел силуэт Тигнари и огонёк самой феи, но остальное терялось во мраке. Сайно не рискнул зажечь факел: в узком пространстве копоть и дым могли сослужить им дурную службу, и он не знал, как плохо феи переносят открытый огонь. По существу, он ничего о них не знал — мог лишь надеяться, что это верная дорога. Не только к Оазису вечности. К шансу для Тигнари вернуться к своей прежней жизни. Эти пещеры отличались от тех храмовых залов, где Тигнари укрывался от всего мира. Казалось, что сюда никогда не ступал ни человек, ни даже монстр; не было вездесущего песка и ветра, лишь камень и тишина. Не было древних толстых паутин или подземных грибов, не было сухих кустов и журчания подземных источников. Единственным признаком жизни стали они сами — и толстые переплетения лиан, которые встали перед ними на очередном повороте. Здесь коридор расширялся и уходил вверх, но дальше путь был закрыт. Древние стволы, почерневшие от времени и отсутствия света, преградили проход, и Тигнари попятился от них, будто испугавшись. — Нет. Я не стану… опять. Его судорожный шёпот разнёсся по подземелью. Фея терпеливо ждала у самых лиан, освещая плотную живую изгородь, но Тигнари лишь сделал ещё шаг назад — пока не угодил спиной прямо в Сайно. — Я не хочу, — Тигнари замотал головой, — нет. Они тянутся до самого потолка, вся гора может обрушиться нам на головы. Что-то откликнулось у Сайно в груди, тёплое и почти родное — будто после долгой разлуки встречаешь старого друга. Германубис молчал, но в его молчании читался ответ. — Тигнари, — позвал Сайно, — просто подойди ближе. Ничего не случится. Он увлёк Тигнари за собой — шаг, ещё шаг, назад к стене из лиан. Фея оживилась, скользнула прямо сквозь бледные просветы и… пропала. Её свет потух, и они остались в полной темноте старого подземелья. Тигнари в растерянности зашуршал плащом, поднял на ощупь руку; его дыхание без привычного мелодичного звона звучало быстро и хрипло. — Её нет на той стороне, — шепнул Тигнари. — Она просто исчезла. Сквозь мрак почувствовалось слабое колебание воздуха: Тигнари обернул ладонь плащом и попробовал коснуться лиан. Однако шороха, с которым ткань скользила бы по старому дереву, Сайно так и не услышал. — Это… иллюзия. Сайно, здесь ничего нет. — Думаешь, это дверь? — Думаю, есть только один способ узнать, — даже так можно было ощутить на себе взгляд Тигнари, полный отчаянной решимости. — Давай вместе. Его сердце наращивало волнительный темп. Сайно крепче обхватил его запястье, ловя каждый удар пульса под подушечками пальцев; он не успел даже ответить, а Тигнари уже понял без слов. И они шагнули сквозь барьер. Первым, что встретило их по ту сторону, был яркий свет и ощущение тепла на коже. Не изнуряющего зноя пустыни — приятного, тропического тепла, которое сдувал собой лёгкий бриз. Сайно закрывал глаза в полном мраке, а открыл… в застывшей детской сказке. Оазис вечности был красив. Он не походил ни на один из тех оазисов, которые Сайно встречались в долгих переходах через пустыню. Ничто здесь, в этом кармане солнца и тропиков, не напоминало, что где-то над их головами простирались бесконечные пески — водная гладь раскинулась между пышными островами зелени, высокие леса обступили её плотным кольцом, пальмы клонились к воде низко, как уставшие путники. Вдалеке, за играющими бликами солнца, виднелся водопад, а на мшистых стволах деревьев яркими пятнами полыхали сумеречные птицы. И всё это словно замерло во времени и пространстве. Сайно чувствовал шелест ветра по коже, но не замечал, чтобы он волновал листву и кроны деревьев. Смотрел на водопад, но не слышал грохота воды, бьющей о камни. Видел водную гладь, ровную и спокойную, как застывший лёд. В оазисе стояла тишина, но тишина не тревожная, умиротворённая — будто один момент заточил в себе покой и гармонию целого мира. Тигнари, всё ещё сжимавший его руку, потерянно задохнулся от восторга. Сайно снова мог различить его лицо, снова мог заглянуть в глаза — и те били ярким, чистым счастьем, от которого на сей раз его не было нужды спасать. — Мы дошли… Сайно обернулся назад, но за его спиной не оказалось старых, чёрных лиан — только плотная стена живого леса. Он улыбнулся Тигнари, чувствуя, как с рёбер с грохотом падает камень за камнем — все его беспокойства, все мысли о том, что они не найдут и не справятся, катились к пяткам и кололись на куски. — И правда дошли. Тигнари медленно отпустил его руку, скользнул по пальцам, заглянул в глаза — будто боялся, что с уходом прикосновения в этой иллюзии растает и сам Сайно. А затем тихо рассмеялся, поднял ладонь навстречу солнечным лучам. В пустыне должна была царить непроглядная ночь, но здесь в моменте застыла вечность. — Никогда не слышал, — зашептал Тигнари, — чтобы птицы пели так красиво. Он сделал по траве шаг, другой, улыбаясь тому, как она приминается под пятками и щекочет лодыжки. Сайно нахмурился ему вслед: — Тигнари, птицы не поют. Здесь тихо. — На сей раз это не иллюзия, дитя. Они повернулись одновременно; Сайно на рефлексе сжал копьё, глаза Тигнари округлились. Германубис неясной тенью в переливах солнца сидел на поваленном мшистом стволе, и его шакалья голова склонилась в знак приветствия — но не к Сайно. К Тигнари. — Старый дом… Подумать только, я и забыл, сколько любви Богиня Цветов вложила в это место. Рад наконец познакомиться, Тигнари. Что-то в голове у Сайно застыло непониманием, как само время в вечном оазисе. За все те годы, что он делил тело и мысли с древним божеством, Германубис не показывался никому, кроме него самого. Он не любил людское внимание и лишние домыслы, не выносил поверхностных суждений, которыми такое знакомство могло бы его наградить. Джинны по природе своей были существами… ленивыми, и Германубиса слишком утомляли подобные заботы. Но не сейчас. Не здесь. Не с Тигнари. — Я не смог устоять, чтобы не взглянуть самому, — тихо рассмеялся Германубис. — Прошу простить, старые воспоминания делают меня таким же сентиментальным, как вас, смертных. Тигнари замер на месте, и хвост, встревоженный, вытянулся по его ногам. Иррационально Сайно хотелось заступить вперёд, закрыть собой — пусть он чувствовал в древней энергии лишь спокойствие, глупо было не признавать очевидное. Он растерялся не меньше. — Мне… — зашептал Тигнари, — мне надо что-то отвечать? — Можешь поклониться, — милостиво предложил Германубис. — Хорошее знакомство всегда начинается с уважения. Сайно фыркнул. Должно быть, позже, когда древний дух вернётся туда, где ему было место, и его присутствие не будет давить на Тигнари благоговейным страхом, Сайно услышит от него что-то про «одно чувство юмора на двоих». Но пока что… — Хватит, прошу. Что нам делать дальше? Германубис выдержал паузу. Выражение его лица под ярким солнцем тяжело было поймать, но Сайно почти чувствовал, как ток его мыслей бежит по собственному телу вместе с кровью. Германубис не искал правильный ответ, он всего лишь воскрешал в памяти тот оазис, каким он был сотни лет назад. — От тебя, дитя, больше ничего не требуется. А вот Тигнари… — он помедлил, Тигнари неуютно дёрнул хвостом. — Тебя всё ещё ждут. Германубис указал на самый берег оазиса. Пропавшая фея, их проводница, медленными кругами плыла над поверхностью воды, но и её звона Сайно больше не слышал. Кроме них троих ничто здесь не подавало признаков жизни, и в наступившей тишине получилось разобрать даже то, как сердце у Тигнари пропустило удар. — Полагаю, она подскажет, что делать дальше. Тигнари обернулся на Сайно, в молчаливом выжидании прося помощи. Сайно кивнул: — Иди. Я дождусь. Его собственное сердце откликнулось лёгкой болью, когда Тигнари сделал первый шаг — в сторону от него, к дожидавшейся фее. Казалось большой ошибкой отпускать его впервые за эти дни, добровольно и в неизвестность, в которую Сайно не мог пойти следом. Он сумел привыкнуть, что должен быть рядом, заставил себя думать, что он Тигнари необходим — однако в решающий момент всё сводилось к тому, что дальше Тигнари пойдёт один. — Ему больше не нужна твоя защита, дитя, — ласково и тихо сказал Германубис. — Оазис принял его. Поэтому ты не видишь того, что видит он. Фея доплыла до кромки воды и будто просочилась сквозь спокойную гладь. Её огонёк всё ещё мерцал там, зовя Тигнари за собой. Тигнари обернулся снова, но на этот раз Сайно остался стоять где стоял. — И что же видит он? — Жизнь, — просто отозвался Германубис. Медленно, нерешительно тонкие пальцы подцепили завязки плаща, и тот прошелестел по ногам в цветы у берега. Тигнари взялся за рубашку, Сайно торопливо отвёл взгляд. — Я могу показать тебе. Взглянешь на творение Богини Цветов моими глазами, увидишь то же, что видит Тигнари. Шорох одежды показался Сайно раскатом грома. Он кивнул, не задумываясь, и бледное мерцание шакальего взгляда пропало, утекая назад в его вены и душу. Сайно закрыл глаза, позволив Германубису отобрать у него зрение и заменить его своим, древним и божественным. А когда веки поднялись, всё вокруг переменилось. Теперь Сайно видел. Видел колыхание по кронам исполинских деревьев, брызги и шум далёкого водопада, стайки птиц на островах и рыбу, волнующую воды оазиса. Теперь вечность цвела жизнью, и Сайно чувствовал каждый её миг. И в самом эпицентре этого цветка был Тигнари. Обнажённый, ступивший в воды оазиса, купавшийся в ярком солнце, которое больше не было ему угрозой — он казался красотой, которая затмевала любые пейзажи. Под лопатками заныло: даже взглянуть украдкой показалось преступлением, требовавшим суда, но Сайно не мог заставить себя отвести глаза. Шаг за шагом вода расступалась перед Тигнари, пока он брёл глубже в сердце оазиса. Мелководье скрыло его ноги, лёгкие волны смыли усталость и грязь, хвост поднялся, пряча за тёмным мехом ряды позвонков. Сайно смотрел и видел одно большое противоречие — внешнюю хрупкость, которая скрывала за собой стальную волю. Вода доставала Тигнари до пояса, когда он обернулся в последний раз. Это волнение, искрами рассыпанное по ясным глазам, этот трепет, с которым Тигнари заметил, что Сайно смотрит, стал последним, что Сайно от него увидел. Потому что затем Тигнари набрал воздуха — и нырнул с головой. Голубое свечение, которое фея дарила под водой, потухло и пропало, будто впитавшись в его тело. Несколько долгих секунд бились в груди Сайно тяжёлым набатом, пузырьки воздуха лопались в солнечных бликах, и вода расступилась снова: Тигнари показался над поверхностью, а с ним отпустило и сжатые лёгкие. Сайно выдохнул, успокоенный, дал себе последний миг — запомнить, как по бледной груди стекают капли воды — и отвернулся. Тихими всплесками Тигнари вернулся на берег. Его шаги зазвучали по мелководью, затем по кустам и по траве. Послышался шорох: он поднял плащ и сел на берег, помолчал, пока Сайно сам пытался подобрать слова. — Махам… Сайно. Тигнари яркой надеждой улыбался ему с самой кромки воды. Он закутался в плащ, подрагивая от сушившего кожу ветерка, а над его головой носились птицы и сияло солнце. Сайно ступил ближе, достал из складок Глаз Бога. В этот раз Тигнари сам потянулся к нему, но вместо того, чтобы забрать, ухватил Сайно за ладонь влажными пальцами и заставил сесть рядом. И шепнул, безмерно счастливый: — Я чувствую. Энергия потекла между их ладонями, чисто и беспрепятственно, и Тигнари с лёгкостью направил её поток вверх по телу, к самым кончикам пальцев. Бережно, сохраняя прежнюю опаску, он коснулся ближайшего цветочного куста — и тот за мгновение распустил закрытые бутоны, потянулся Тигнари навстречу, стремясь забрать из его пальцев ещё немного жизни. Тигнари улыбнулся снова, но улыбка вышла предательски дрожащей. А мгновение спустя он плакал, схватившись за Сайно, как за последний плот в океане всех своих эмоций.

//

Сайно не знал, сколько минут или часов они провели в одном застывшем мгновении, но когда они покидали Оазис вечности, солнце в нём осталось таким же ярким, каким, наверное, было всегда. Германубис молчал, и только его тихая печаль от расставания с домом колыхалась в груди, пока Сайно в последний раз смотрел на жизнь посреди пустыни. Тигнари встал рядом с ним, обсохший и успокоенный, поймал его взгляд, улыбнулся устало: — Вот теперь, генерал махаматра, я разрешаю доставить себя в Академию. И они вдвоём шагнули под густую тень леса, чтобы вынырнуть в пустом пещерном проходе. Сайно обернулся: крепкие лианы были на месте, но, когда Тигнари машинально протянул к ним руку, отказались впускать его снова. Оазис вечности принял их лишь однажды, и вряд ли жизнь сложится так, что они увидят его ещё раз. Тигнари это, впрочем, не расстроило. Они вернулись на склон горы той же глубокой ночью, и он молчал до тех пор, пока не встало солнце, но это было не задумчивое молчание — счастливое. Сайно видел, как Тигнари украдкой пускает по пальцам искры энергии, как радуется каждому сухому кусту, как улыбается, пока думает, что Сайно смотрит в другую сторону. Он столько времени был одинок и потерян; Сайно думалось, что он заслужил ещё больше времени на своё личное счастье. Они остались переждать зной в той же хайме, и на этот раз Сайно был готов сдаться без борьбы. Он позволил Тигнари укрыть себя хвостом, позволил искриться радостным теплом в спину и греть об себя ладони, которые больше не убивали жизнь одним прикосновением. Наоборот — Сайно казалось, что кожа под пальцами Тигнари искрит в ответ. В храмовом убежище у Тигнари не осталось вещей, которые он хотел бы забрать. Поэтому они спустились с горы на юге, успев к лагерю Танит на рассвете второй ночи. Словоохотливость к Тигнари не вернулась, но ближе к границе ущелья Сайно понял, что должен ему сказать. — У нас была сделка с Танит, — пробормотал он, глядя, как Тигнари опустошает мех с водой. Запасов оставалось порядочно: Сайно рассчитывал их на две недели путешествия, которое закончилось в четыре дня, и им не было нужды приближаться к племени, чтобы пополнить провиант. Но… — В обмен на помощь и припасы я должен отдать им местонахождение Оазиса. Тигнари утёр рукавом влажные губы. Что-то в нём изменилось: если раньше он избегал смотреть на Сайно напрямик, то теперь всё реже мог отвести взгляд. — Ты спрашиваешь моего мнения?.. — Сайно промолчал. Тигнари мягко повёл плечами. — У меня нет твоего голоса совести, Сайно. Буквально. Будь я на твоём месте, я бы соврал, и дело тут не в том, что я хотел бы оставить тайну Оазиса себе. Я не жадный, просто… вряд ли им удастся повторить тот же путь. Это пустые надежды. Умом Сайно был согласен. Но принципы говорили, что любую сделку нужно уважать, иначе следующей его сделке не было бы цены. — Мы можем рассказать. Даже если им не удастся, я выполню свою часть уговора. — А что по этому поводу говорит твой любитель поклонов? Сайно пусто сморгнул. Долгие секунды проходили в медленном понимании, а затем Тигнари прыснул прямо в мех с водой. — Прости, я… Можно в следующий раз он будет предупреждать? Вряд ли это возможно с джиннами, но, — Тигнари склонил голову к плечу, — я могу на рефлексе пустить в него стрелу. По кончикам пальцев Сайно прокатился снисходительный смех, который ему даже не принадлежал. Вот теперь он, кажется, смотрел именно на ту версию Тигнари, которую до этого знали все в Академии, кроме него. И Тигнари эта версия была удивительно к лицу. Это лицо, острое и красивое, было создано для улыбок и поддёвок, а не для отчаяния и слёз. — Меня он тоже не предупреждает, — Сайно уселся на холодный песок. Светало, и им предстояло решить, искать укрытие или спускаться к оазису Танит прямо сейчас. — Ты пойдёшь со мной или дождёшься? — Пойду, — легко согласился Тигнари. — Мне всегда было интересно посмотреть, но… я тогда не хотел рисковать их вниманием. Сайно так и не сказал, что в его понимании он был обязан Танит не только припасами: если бы не Тейя и её охотники, возможно, он никогда не отыскал бы Тигнари и не прошёл бы с ним весь этот путь. Он должен был вернуть услугу услугой, понимание информацией. Потому что для себя он понял гораздо больше, чем мог бы понять в обычной погоне за сбежавшим преступником. Например — что ему нравилось смотреть на то, как Тигнари улыбается. Их снова принимала Бабель, но на этот раз в одиночестве. Без лишних утаек, отвечая на каждый её вопрос, Сайно подробно показал на карте весь их маршрут — от храмовых руин до северо-восточного склона горы и загадочного оазиса. Тигнари не вмешивался, лишь слушал в стороне, и всё же, когда Бабель обратилась к нему: — Значит, валука шуна удалось получить благословение Набу Маликаты? — Тигнари вынужден был повернуться. И скромно пожать плечами: — Я не могу судить, что считается за благословение. Я не слышал её голоса, не видел её саму. Всё, что я чувствовал… спокойствие. Как будто отдыхаешь в саду, где играл всё детство. Бабель поджала губы. Насколько Сайно мог судить, её, истинную дочь племени, которое поклонялось Пушпаватике столетиями, должен был всерьёз задевать тот факт, что двое чужаков ступили туда, куда не мог добраться её народ. Это грозило обернуться проблемами. — И вы не можете гарантировать, — сдержанно осведомилась Бабель, — что племя Танит, пройдя той же дорогой, найдёт Оазис вечности. Сайно пожал плечами: — Это была удача. Вряд ли мы сами, пройдя той же дорогой, найдём его снова. Когда они покидали лагерь, тот только начинал просыпаться к новому дню. Солнце было ещё низко, и Сайно невольно ускорил шаг, чтобы уйти как можно дальше от ущелья до того, как Тигнари почувствует себя хуже. Бабель ему не нравилась, и её суждения — тоже. Если выбирать, Сайно предпочёл бы для завершения сделки говорить с кем угодно, но не с ней. — Постой ты! — взмолился Тигнари, когда последняя исхоженная тропа осталась позади и они снова ступили в пески. — Куда тебя так несёт? Пятки горят? Сайно обернулся на лагерь. Внизу ему чудилось движение стражи. — Тебе нужно укрытие, — пояснил он, — но не здесь. В землях Танит нам не стоит задерживаться. Тигнари открыл было рот, чтобы затребовать объяснения, но лицо Сайно, наверное, говорило само за себя. Он прижал уши, помотал головой: — Нет, ты ведь сам говорил… сделка есть сделка. Они не станут, — Сайно не ответил, и Тигнари повысил голос: — Убийство генерала махаматры — это прямой конфликт с Академией, Танит нет нужды! Сайно говорил. Но не сказал всего. Он честно исполнил своё условие — в глубине души зная, что, если им придётся говорить именно с Бабель, та после раскрытия информации не оставит их в живых. Неважно, поверила она или нет, неважно, представляла ли информация ценность — двое чужаков, пустынник и учёный, ступили на запретные земли. Может, другие старейшины племени и не стали бы, им не с руки прерывать торговые отношения прямой конфронтацией. Но Бабель… — Во-первых, — Сайно вгляделся вперёд. Солнце неумолимо поднималось, но, если они успеют добраться хотя бы до дюны Пиршеств, вода и тень дадут Тигнари укрытие, а Сайно будет действовать уже на своей территории. — Спрячь тело в песках или сбрось с обрыва — и матра, который отправится на поиски, не отличит, чем и как был нанесён смертельный удар. Во-вторых, ни один сокол Танит меня не убьёт. Они охотятся на животных и редко вступают в схватки с людьми. Тигнари мелко затрясло. — Так ты с самого начала знал! И всё равно пошёл и всё рассказал? Почему? Что это за изощрённое понятие справе… Мимо его уха пронеслась стрела. Сайно среагировал быстрее: оттеснил Тигнари в сторону, закрыл собственной тенью, вскинул копьё. От края ущелья в него целилось сразу трое лучников, пять заточенных мечей сверкали под первыми лучами солнца, две алебарды взметнулись острыми концами вверх. Первый выстрел был предупредительным. На чужеземцев напали бы молча и из тени, но чужеземцы, побывавшие в доме Набу Маликаты, стали бы для соколов Танит делом чести. — Потому что я сделки не нарушал, — усмехнулся Сайно краешком губ, — но больше им ничем не обязан. Твои мины ещё при тебе? Тигнари фыркнул: — С Глазом Бога они подействуют даже лучше. Они встали спиной к спине. Теперь, со всей силой, которая плескалась в Тигнари полноправно и безраздельно, Сайно не было нужды его защищать. Наоборот — казалось, что защищать придётся от него.

//

В Караван-рибате Сайно отдал Тигнари первый настоящий цветок. Он… не планировал ничего из того, что случилось. В голове не родилось ни единой цельной мысли, и когда пейзажи бесплодной пустыни за Стеной сменились на первые островки бледной зелени — Сайно ступил с тропы, сорвал сумерскую розу, за которую зацепился взгляд, и передал Тигнари в кончиках пальцев. — Этот, — негромко сказал в сторону, — завянет только тогда, когда ему прикажет природа. Тигнари посмеялся, но принял. Больше не было нужды прятаться от солнца под длинными тенями, дорога стала легче и свободнее. Сайно вернул его домой. Ещё два дня в пустыне им пришлось пережидать зной — сначала у ямы Абджу, под тенью горной арки, а затем в Аару, в доме у старосты. В тот день Тигнари впервые за долгое время отведал настоящей еды и впервые моментально заснул, едва его голова опустилась на подушку. Он убалтывал Сайно со страшной силой. Будто понимал, что их совместное путешествие вот-вот завершится, и пытался дать Сайно напоследок представление о себе настоящем — живом и любопытном, разговорчивом и смешном. Тигнари соответствовал личному делу до последней буквы, просто раньше Сайно был слишком для него далёким и чужим, чтобы это показать. Тигнари сам попросил пройти луга через Пардис Дхяй. От Караван-рибата, порядком уставшие с первой дороги при свете дня, они добрались к закату, когда все студенты и учёные давно покинули оранжереи, но для Тигнари это едва ли было помехой. Он растянулся прямо в павильоне, заметив по дороге: — Знаешь, если бы я не чувствовал себя выжатой тряпкой, то потратил бы это время с пользой. Ночью в Пардис Дхяй распускаются самые красивые цветы. Сайно видел и чувствовал: цветы благоухали на всю оранжерею, привлекая светлячков. Во времена, когда он был рядовым матрой и патрулировал на выездных лекциях, его часто забрасывало в Пардис Дхяй, но тогда больше заботили головы студентов, чем бутоны цветов. Сейчас, наверное, он впервые смотрел на Пардис Дхяй полноценно. Тигнари нашёл его на парапете, когда, вопреки заверениям, так и не сумел заснуть. Зевнув, присел рядом и свесил ноги в канал. Тропическая погода избавила его от необходимости кутаться в плащ, и в одной льняной рубашке он казался героем со сцены, который пришёл научить Сайно вековой мудрости. Но когда Тигнари открыл рот и озвучил туманное: — И что дальше? — стало ясно, что сам он мудрецом не был. И Сайно, который потерялся в словах от такого простого вопроса, — тоже. — Дальше… тебе придётся где-то найти новую форму, — улыбка тронула губы сама собой, — студент Тигнари из даршана Амурта. — Первым же делом, — Тигнари натянуто вздохнул. — У меня ведь не будет… серьёзных проблем? Из-за самовольной отлучки? Я отсутствовал на лекциях целый месяц, это достойно внимания генерала махаматры? Сайно набрался смелости взглянуть на него в упор. Глаза Тигнари отражали светлячков и сами плясали задорным огоньком: он был доволен шуткой. — Ищешь повод снова встретиться? — Тигнари открыл рот для защиты, Сайно хмыкнул. — Согласно моему расследованию, это было хорошо спланированное похищение с целью заполучить представителя расы валука шуна. Неприятно, но проблем у тебя не будет. Тигнари открыл рот ещё шире — но теперь из него не донеслось ни слова. Только задорный огонёк сменился потерянным удивлением. — Это же… наглая ложь. — Доля правды есть. — Ты генерал махаматра! — Тигнари беспомощно вскинул руки, не зная, куда девать негодование. — Ты олицетворение слова «честность»! Ты не можешь просто встать перед моим наставником и сказать ему… вот это! Сайно помолчал. Это решение за несколько дней, что он провёл в дежурстве рядом со спящим Тигнари в пустынном зное, только созрело и укрепилось в нём окончательно. Решение, что иногда… правду, которая ничего не изменит, лучше оставить при себе. — Могу, — мягко улыбнулся он, — и это всё ещё лучше, чем делиться тем, что случилось на самом деле. Последнее слово за тобой, конечно, но я бы не советовал. Тигнари умолк, руки опустились. Хвост вился Сайно по спине, будто подсознательно Тигнари хотел не то его пощекотать, не то влепить подзатыльник. — Поверить не могу, — вздохнул он шёпотом, — генерал махаматра хочет меня покрыть. Даже если заикнусь — меня на смех поднимут. — Ещё один повод не заикаться, верно? — Сайно поднял бровь. — Считай это… дружеской услугой. В глазах Тигнари удивление за секунду сменилось непонятной нежностью. И если он собирался уточнять и задумываться, если и хотел внести ясность, когда это Сайно счёл себя вправе назвать его другом — что-то в нём так и оставило эти слова комом в горле. И Тигнари вместо них лишь улыбнулся со всей той благодарностью, на которую был способен. — Тогда ты точно не будешь возражать, если я окажу тебе дружескую услугу в виде ужина. Множества ужинов и пары партий в карты. Или… постой, — Тигнари задумчиво сощурился. — У тебя всегда странно меняется лицо, когда я упоминаю карты. Признавайся. — Допрашивать генерала махаматру? Хорошая попытка. — Нет уж, признавайся! Или я пойду и выпотрошу твою сумку, мне почему-то кажется, что я найду там карточный ларец. Сайно отвернул лицо, и Тигнари, залившись по-детски счастливым смехом, упал на его плечо. Он не стремился выспрашивать, но молчание сказало ему больше, чем сказали бы любые слова. И несмотря на то, что им стоило поспать, несмотря на то, что завтрашний день должен был стать днём расставания — Сайно грело теплом того, что это расставание не окончательное. Что рядом с матрами, которые его уважали, и студентами, которые его боялись, появился тот, кто ему… симпатизировал. Сайно не хотел его отпускать. До последнего шага на порог Академии — не хотел. К полудню они были в городе, заспанные и вымотанные. Вся ночь под звёздами Пардис Дхяй осталась в памяти тёплым смазанным пятном: они проговорили много, но всё это казалось лёгкой болтовнёй без грамма смысла. Всё это казалось чем-то, что ещё не раз повторится снова и чего Сайно будет ждать с нетерпением, как тропического ливня после изнуряющей жары. Тигнари шагал по коридорам Академии с таким выражением лица, будто из-за каждого угла всё ещё ждал подвоха. Быстрые взгляды на Сайно украдкой и исподтишка, быстрые переборы пальцами, которые тянулись к монолитной поддержке и которым Тигнари запрещал — вот и всё, что выдавало его ответное нежелание расставаться. А ещё молчание. Громкое молчание, в котором звучали мысли о новой встрече. Сайно проводил его до самых дверей общежития Амурты, и зелёный витраж в полуденном солнце бросил на лицо Тигнари причудливый узор. Здесь им предстояло разойтись, здесь Сайно нужно было понять, что сказать напоследок. Тигнари сообразил первым. — Что ж, — пальцы снова дрогнули, взгляд забегал по сторонам. Академия жила и дышала, и даже устрашающая аура генерала махаматры не спасала от пристального внимания каждого, кому они попадались на глаза. Тигнари было неуютно, но улыбка заиграла на губах сама. — Когда, говоришь, в твоём расписании есть место для вечера в таверне? Эта улыбка затопила теплотой всё щемящее, что ныло и беспокойно крутилось под рёбрами. Сайно пожал плечами: — Я не говорил. — Знаю. А теперь скажи. Сайно улыбнулся в ответ. Сам того не понимая, Тигнари строчка за строчкой менял и его собственное личное дело. «Пусть правосудие слепо — для собственной жизни нет нужды закрывать глаза». — Завтра вечером, — решил Сайно наконец. — Жду с нетерпением. Тигнари сделал нетвёрдый шаг к двери, за которую Сайно уже не должен был идти вместе с ним. Его взгляд скользил по Сайно от макушки до пяток, губы дрожали, пытаясь сквозь улыбку сказать что-то ещё. А затем Тигнари порывисто вернулся к нему, бросился на самую шею и — обнял. Крепко, насколько хватало сил после долгой дороги, спрятав лицо в изгибе плеча, наверняка кожей чувствуя, как быстро билась у Сайно жила под самой челюстью. От Тигнари пахло песками и солнцем. И Сайно знал, что в их следующую встречу будет пахнуть жизнью и лесом — как должно было всегда. — Спасибо, — шепнул Тигнари сдавленно, — спасибо за всё. Сайно не стал отвечать привычными оправданиями про работу и долг. Не стал закрываться и прятать то, что больше не хотел. Он обнял в ответ, собрал в складки изношенную рубашку на спине, и в тот момент ему впервые было всё равно, что о репутации генерала махаматры говорят такие потакания чувствам на глазах у всей Академии. Его глаза были открыты. И когда Тигнари наконец оторвался от него, когда отпрянул назад, сам будто смутившись, в его собственных глазах ожил полноценный лес. — Береги себя, — посоветовал Сайно напоследок. — Ты тоже, — отозвался Тигнари, — махаматра Сайно. Он ярко улыбнулся, будто впервые осознанно попробовал имя Сайно на губах — и дверь со знаком Амурты закрылась за ним, отрезая всё их приключение, правду о котором знали только они. Вдвоём. Несколько долгих секунд Сайно смотрел, как стеклянный витраж играет зелёными бликами на солнце — а затем отвернулся и под взглядами студентов двинулся в свой кабинет. До завтрашнего вечера, когда он снова увидит эту улыбку, у него ещё были дела.