Полёт над Парижем

      Я — Изгой. Что приходит вам в голову, когда вы слышите это слово? Это человек, которого все избегают, над которым смеются, издеваются, которым пренебрегают... Ведь именно об этом вы подумали сейчас? Может быть, в вашем представлении это и так, но не в моём. Изгой — это человек, который не хочет никого видеть и сам выбирает для себя иную среду обитания. Только он сам выбирает, с кем дружить, а с кем нет. Изгой может ненавидеть так же ярко, как любить, у него всегда есть право выбора, и он выбирает быть не таким, как все. Он презирает разноцветную массу, ему плевать на чужое мнение. Меня зовут Уэнсдей, и я — изгой. И мне плевать на ваше мнение.       Ну, вот мы и познакомились. А теперь я хочу рассказать вам историю, с которой кое-что началось. То, во что я никогда не верила, считала выдумкой и человеческой слабостью, но оказалось, это — нечто заразное, и прилипать может даже к таким, как я. Сильным и независимым. Ну а теперь всё по порядку.       Мои родители непременно хотели избавиться от меня, потому что я всегда говорю правду и никогда ни под кого не подстраиваюсь, даже под них. Я — неудобная, и от меня избавились... Наверное, вы сейчас подумали о чём-то прекрасном, например, о том, что меня убили... Но нет, меня отправили во Францию, в колледж Искусств. Наверное, я могла бы избежать всего этого, например, собрать вещи и сбежать. Но тогда родители отключат финансирование, а таким, как я, оно тоже необходимо. Да, мне нужны деньги. Но не потому, что я хочу купить дорогую железяку, что называют автомобилем или посмотреть мир. Нет, я хочу стать драматургом, да таким, чтобы владеть человеческими умами. Великим драматургом! Я хочу, чтобы мои произведения сводили с ума, чтобы стук сердцебиения читателей был слышен в соседней комнате. Мне нравятся закрученные сюжеты...       Так, о чём я говорила... О чём-то приторном, точно! Франция, кампус в Париже, дождливая зима и отвратительно-солнечное лето...       Занятия мне неожиданно понравились, и вскоре я привыкла к своей участи. А ещё мне нравилось, что, когда я входила в аудиторию, все замолкали, а выходила я в гордом одиночестве, последняя. Никто не смотрел мне в глаза. Наверное, думали, что я их съем. Возможно, они не были так уж неправы...       Ну потерпите. Мы скоро дойдём до самого важного. Ведь не просто же так я хотела вам рассказать немножко о себе, конечно же нет.       И вот, однажды... Эпизод номер один. Я сидела в аудитории и слушала лекцию по выразительным средствам и технике работы в графике. Голос преподавателя усыпил пол-группы, но я была непоколебима и, не моргая, смотрела на худощавого длинноносого лектора, чья кожа имела лёгкий зелёный оттенок, будто он провёл энное количество дней под водой. Я смотрела на него и записывала лекцию. Это было просто, ведь я владею буквами, а они легко превращаются в слова.       Мне не нужно было смотреть на то, что я пишу. Главное было — смотреть на преподавателя и слушать его монотонный голос. Ну а рука... это дело техники. Вдруг в моё подсознание встрял навязчивый звук. Он был таким противным, словно жук короед прогрызает стол, за которым я сижу, ножки вот-вот подломятся, и стол придавит мне ноги. Я уже представила, как именно выглядит этот жук, и свои придавленные ноги тоже.       Сжав ручку, я перестала писать и резко обернулась. Парень, что сидел за моей спиной, штриховал что-то в блокноте, и я придержала его руку, останавливая. Он поднял взгляд и встретился с моим.       Глаза его были... пожалуй, мягкими, а цвет их напоминал чистую воду в ручье. Такой же была и его улыбка. И он совершенно точно был похож на окружающую цветную массу, но такие, как он, имеют свой собственный оттенок, как будто в этом мире существуют полутона. Такие, как он, обрекают человечество на гибель, потому что кроме чёрного и белого не существует ничего.       — Что-то не так? — спросил он.       — Твои штрихи начинают меня раздражать.       — Извини, — вот так просто ответил он, и я убрала руку, чтобы он убрал свою.       Парень всё ещё улыбался, и что-то явно было не так. Я такое всегда чувствую. Опустив взгляд на его блокнот, я потянула его к себе. В центре белого листа красовался мой собственный профиль.       — Но я не давала разрешения на свой портрет!       — А мне оно и не нужно.       В ответ на эту дерзость я вырвала блокнот и уставилась на этого наглеца, не моргая.       — Мадемуазель Аддамс и Месье Торп, прошу вас покинуть аудиторию! Я уже делал вам замечания, и не раз, но вы не слышите меня, продолжая это возмутительное перешёптывание. Немедленно выйдите вон!       Я сжала в руке блокнот, шумно отодвинула стул, взяла свой рюкзак и вышла, так сказать, вон. Ксавье последовал за мной. Дверь за нами с грохотом захлопнулась: вероятно, месье отказала его извечная сдержанность.       Я пошла прямо по коридору.       — Эй, верни блокнот! —крикнул он мне вслед.       Обернувшись, я медленно вырвала лист со своим незаконченным портретом. Разорванный на мелкие кусочки, он осыпался на мыски моих чёрных туфель.       — Чтобы меня рисовать, необходимо спрашивать разрешения. Это нужно запомнить.       — Можно тебя нарисовать? — спросил он, всё так же невозмутимо улыбаясь. Гибель портрета не произвела на него должного впечатления.       — Нет, — ответила я и, развернувшись на каблуках, пошла прочь.       Мне было плевать. И человек, состоящий из полутонов, меня совершенно не интересовал. Такие как он всё равно, как правило, исчезают. Их зальют чёрной краской или белoй, ну, кому как повезёт. Так было всегда.       Эпизод номер два. Прошло всего несколько дней. Всё было как прежде — когда я заходила в аудиторию, все молчали, а когда выходила... вот тут произошли изменения. Торп всегда задерживался. Я ждала, пока он уйдёт, но он всё торчал в аудитории...       — Что тебе нужно? — спросила я напрямую, подойдя к нему.       — Нарисовать твой портрет, ведь тот ты уничтожила. Я всё ещё жду разрешения.       Удивлённая его невозмутимостью, я снова вырвала блокнот из его рук. Но вместо очередного неразрешённого мной портрета посередине листа стояли два слова: Je t'aime.       Несколько минут подряд я смотрела ему в глаза. Он должен был сдаться, отвести взгляд, все всегда отводили! Но он так и продолжал смотреть на меня в ответ. Молча протянув ему блокнот, я отвернулась, накинула рюкзак на плечо и вышла из аудитории.       Слова любви — что это такое? Хотим мы с их помощью сделать приятное кому-то или самим себе? Или хотим кем-то завладеть? Ведь так просто сказать: «я тебя люблю», и человек, поверив в это, станет вам принадлежать. Может быть, это «я тебя люблю» — просто наживка? Перед тем, как сожрать жертву, её нужно заманить, и эта сладкая фраза идеально подходит для этой цели. Ничего хорошего от этих слов определённо ждать не стоит.       Эпизод номер три. Весна во Франции была тёплой, почти летней, и, как и многие другие, в свободные часы я читала, на природе, сидя на скамейке у кампуса. Кто-то подошёл и сел рядом. И мне не нужно было смотреть, чтобы понять, кто это.       — Тебе не припекает солнце?       — Странное начало разговора.       — Ты всегда в чёрном, — пояснил он и так известный мне факт.       — Чёрный — это истинный цвет, — ответила я.       — Строго говоря, чёрный — это отсутствие цвета. Я — художник, и не могу рисовать только чёрным.       — Но ты штрихуешь карандашом.       — Только тебя.       Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, и взгляд его был... необычным. Не таким, как у других людей, когда они смотрят на меня.       Взгляд мой скользнул ниже и задержался на тыльной стороне его кисти, где чёрными чернилами была написана уже знакомая фраза, только по-английски: «I love you».       — Чего ты хочешь от меня? — поинтересовалась я, не сводя глаз с надписи.       — Это же очевидно, я хочу нарисовать твой портрет, — он рассмеялся. — Приходи сегодня ко мне.       — А я не знаю, где это «ко мне».       — Если суждено — найдёшь. Впрочем, портрет я уже нарисовал. Прекрасная вышла работа, и если хочешь её порвать — приходи.       А вот это мой любимый приём: когда хочешь чего-то добиться, ты должен закинуть самую вкусную наживку. Приманку, на которую обязательно клюнут. И я клюнула. Да, я знала, что ничего хорошего от этого ждать не приходится. Но я хотела посмотреть на свой портрет, а ещё я любила ловушки. Мне нравилось разгадывать, как из них выбраться. К тому же, я ничего не боюсь. Страх — гиблое дело. Поэтому я решила, что непременно должна уничтожить этот портрет.

***

      Можно было подумать, что Ксавье живёт в кампусе, но он оказалось птицей высокого полёта и свил своё гнездышко очень высоко. Ну конечно, в то, что он свил его сам, никто не поверит, тем более я. Ведь в наличии имелись богатенькие родители, которые и помогли нашей птичке устроиться практически в центре Парижа.       Не люблю такие дома, они тянутся к небу, словно хотят проткнуть его, опорочить. Панорамные лоджии, окна от пола до потолка и слишком много света. Хорошо, что я пришла вечером... Вот именно так и живут люди другой цветовой гаммы: в апартаментах, на высоких этажах, в комнатах, где много света и цвета.       Я поднялась на лифте и, найдя нужную квартиру, постучала. Мне никто не ответил, а значит, надо просто нажать на ручку и, вероятно, дверь откроется. Я оказалась права. Войдя, я закрыла за собой дверь. В комнате было прохладно. Чёрный пол, белые стены... А он умеет удивлять. Но в одном я оказалась права: окна от пола до потолка были открыты настежь.       Я скинула свой рюкзак и, не снимая обуви, прошла вперёд, чтобы осмотреться. Мало мебели, но много картин. Картины были повсюду, на стенах, на полу... Так же, как и следы краски. На полу лежал матрас, вероятно, служивший кроватью. Я заглянула в другую комнату, где было темно, но, стоило мне только ступить на порог, вдруг зажёгся свет.       Комната была такой же двухцветной и пустой, как и предыдущая, но в центре её стоял мольберт. Холст был накрыт холщовой тканью и, сбросив её, я не прогадала, ведь на картине спиной к зрителю стояла девушка в длинном чёрном платье. Фоном ей служило кладбище. Ну всё как я люблю! Надгробные плиты, кресты, чёрный ворон... Я рассматривала каждую деталь, осознавая, что мне очень нравится то, как всё это изображено. Вдруг девушка повернулась, и я тут же узнала саму себя. Я с картины смотрела на меня настоящую, не моргая, и я не смела отвести глаз, как вдруг за её спиной развернулись огромные чёрные крылья, и нарисованная я приоткрыла рот, словно издав безмолвный крик.       А я настоящая даже не вздрогнула, ведь я не ведаю страха... Это была всего лишь картина. И тут несколько вариантов: либо я сошла с ума, либо колдовство существует, и склоняюсь я ко второму. Впрочем, кто знает...       Он подошёл неожиданно, со спины, и я не слышала его шагов. Он обхватил меня руками, и его ладони поползли к моей груди. Я чувствовала его губы на своей шее. Развернув меня лицом к себе, он тут же прижался к моим губам. Его пальцы ползли по моей шее, лицу. Спустя несколько мгновений он отстранился, сделав шаг назад. Взгляд и улыбка его были всё так же чисты.       — Любовь — это неожиданное падение вниз. Раз — и всё. В один миг. Я люблю тебя, Уэнсдей.       Только сейчас я разглядела его как следует. На нём была белая рубашка с разноцветными следами краски, закатанные штанины светлых брюк имели нарочито разную длину, открывая босые ступни.       Ксавье пятился назад. Смеясь и раскинув руки, он скрылся в соседней комнате. Я обернулась, чтобы бросить последний взгляд на картину, но девушка на ней уже вновь стояла ко мне спиной, и крыльев у неё больше не было.       — Ксавье, — позвала я, снова входя в первую комнату. Он стоял прямо на перилах балкона. Его глаза были закрыты, руки широко раскинуты в стороны.       Всего одна секунда до падения... Я молниеносно оказалась рядом. Он прыгнул. Я — за ним. Вниз! Вот так и приходит конец, неожиданно, в момент кульминации. Вот почему я не люблю приторные истории, сахар и поцелуи. Я успела обхватить его за талию, и в этот момент испытала странное ощущение, словно кожу на моей спине вспороли лезвием. Щекочущие прикосновения, резкая боль... Раз, два, три — за моей спиной выросли огромные чёрные крылья! Это больше не было падением, теперь мы летели над весенним городом.       Я ощущала себя птицей, словно летала всегда, с рождения, чувство полёта было словно привычным, и в то же время вызывающим восторг, незнакомый мне ранее. Я буквально задыхалась от восторга. А он смотрел мне в глаза, и в них отражалось небо. Безграничное, без конца и края... Его губы были совсем рядом, а потом...       — Мадемуазель Аддамс! Мадемуазель Аддамс! — чей-то противный голос вторгся в моё сознание, грубая ладонь легла на плечо. Машинально сбрасывая её, я открыла глаза и уставилась на коротенького лысого краснощёкого француза.       — Месье Пети?..       — Мадемуазель Аддамс, вы уснули на моей лекции! Это дурной тон.       — Это недосып, — ответила я.       — Последнее предупреждение, мадемуазель Аддамс, и я вынужден буду отстранить вас от своих занятий.       — Извините, месье Пети. Я постараюсь держать себя в руках.       Если бы я умела улыбаться, то именно это непременно бы и сделала, чтобы его позлить. Но улыбаться я не умею. Месье Пети вздёрнул подбородок, развернулся, спускаясь с трибуны, и исчез. Он был таким маленьким, что его даже не было видно за кафедрой.       Снова это чирканье грифеля по бумаге. Оно нарастало с каждой секундой, и я в раздражении обернулась. Ксавье улыбался, глядя мне в глаза. Уже привычным движением я вырвала блокнот из его рук и отвернулась. Открыв первую страницу, я замерла.       На ней была нарисована девушка с огромными чёрными крыльями за спиной. Она обнимала русоволосого парня, сливаясь с ним в поцелуе среди облаков над городом, который виднелся вдалеке под ними.       — Так ты придёшь? — услышала я его шёпот так близко, что его дыхание коснулось моей кожи.       — Приду, — ответила я и вырвала лист с рисунком, спрятав его под своим столом, чтобы разорвать на мелкие кусочки. Правда, этого я не сделала, но ведь об этом никто не узнает, правда?