Плач, эхом отражающийся от стен

Месть — чудовищное чувство. Страшное. Этому учат нас с младых ногтей в сказках, балладах, притчах и стихах. Месть — то, что сожжет тебя заживо, перемолет тебя и выплюнет твою душу, не оставив ничего после себя. Астарион прекрасно знал об этом, но не мог согласиться. Все, чем были заняты его мысли — месть. Если он засыпал, то ему неизменно снились кошмары. Кассадор безумно любил наказать своего любимца за любую провинность. Он был ценителем искуства. Любил заставить своих детей выломать собственными руками свои кости под изящными углами, чтобы искореженные тела выглядели так, словно сошли с картин великих художников, пишущих муки грешных душ в преисподнях. Он любил каждого из тех, кому довелась честь стать его отпрыском, но больше всех любил Астариона. Белокурый, статно сложенный, голосистый… отчаянный и бесконечно строптивый. Его вопли и стоны боли были что мелодия самого искусного барда для ушей вампира. Перекошенное от боли лицо было для него прекраснее всех самых прекрасных картин в мире. Он кормил его отбросами — тухлыми тушками крыс и прочих жалких созданий, чтобы его дитя никогда не забывало, где его место. У любого пса должно быть свое место, и у него тоже было свое. У ног своего хозяина. Иногда, если Зарру хотелось чего-то особенного, в постели хозяина, но все равно у его ног. Он упивался своей властью. Любил приказать целовать свои лодыжки, и бесконечно заставлял в эти моменты повторять, как молитву: «я ваш, хозяин». И Астарион повторял. Произносил одну и ту же фразу в перерывах между тем, как припадал ко всегда начищенной до блеска обуви своего повелителя губами. Астарион ненавидел его. Настолько, как больше ни одно существо на свете не сможет возненавидеть. Ненависть, страх, отвращение — Кассадор Зарр был ночным кошмаром отродья. Каждый раз, закрывая веки и проваливаясь в сон, Астарион видел одно и то же: охота увенчалась успехом. Он дома. Вновь в темных стенах замка Зарра, где каждый уголок напыщенно вычурного антуража вонял кровью и слезами обитателей замка. «Мы отомстим». Его женщина твердила это, как он когда-то твердил безоговорочное признание в подчинении хозяину. «Я буду рядом». Она повторяла это из раза в раз, даже не подозревая, что каждый этот раз вонзается новой острой иглой под ногти. Две сотни лет унижений и страданий. Две сотни лет он только и делал, что пресмыкался. Подчинялся. Пресмыкался. Он ненавидел секс. Секс был ему отвратителен, мерзок, гадок — приятнее было бы по уши изваляться в дерьме. Секс с самым дорогим ему в мире существом был не только отвратителен, но и бесконечно больным. Голова отродья соображала: «она любит тебя, она предана тебе, она верит тебе. Она рядом». Рана в груди надрывно вопила: «она такая же, как все. Повелась на твое тело и внешность. Ах, как же, наверное, жаль, то ты даже не помнишь своих черт лица!». Астарион честно старался справиться со своими демонами, терзавшими его душу и разум. Каждый. Проклятый. День. Он пытался, но этого было слишком мало, чтобы вернуть сердцу спокойствие. Ему могла помочь только месть. Эльф сталкивает на пол тяжелую гранитную крышку гроба, и, схватив хозяина за грудки, выдергивает наружу, швыряя на пол. — Никакого целительного сна! Вставай! Вставай, тварь! Он не видит ничего вокруг. Весь мир сужается до одной единственной точки в пространстве — Кассадора. Две сотни лет страха, страданий и ужаса. Ради чего? Ненависть клокочет в ушах, и до него с трудом долетает смысл чужих слов. Руки предательски дрожат. Все тело кидает в мандраж. Если бы его сердце было живым и билось теплой силой в груди, он был бы готов поклясться в том, что оно вот-вот навсегда остановит свой ход. — Я сделал тебя тем, кто ты есть, глупый мальчишка, — губы Зарра изгибаются в снисходительной улыбке. — Дал тебе силу. Могущество. Бесконечную жизнь! Астарион едва стоит на ногах — находиться рядом со своим мучителем и быть с ним на равных — предел его мечтаний. То, к чему он шел. О чем мечтал. Вот только… — Я не просил о твоих сраных дарах! — с надломом в голосе кричит эльф. — Астарион… Голос самого важного в его бесполезной жизни существа с трудом достает воспаленного сознания. Голос, который клялся именами всех Богов в том, что пройдет этот путь вместе с ним. Голос, что клялся на крови в том, что в самый трудный момент подхватит его, если вдруг он оступится. Голос, возвращающий ему частичку прежней жизни. Голос, который он любил больше всего на свете, за который он был разорвать глотки. Голос, который он бесконечно ценил, которого он боялся и который он ненавидел одновременно. «В самый трудный момент времени я подставлю плечо. Упади на него, а не в пропасть. Обещаешь?». Эльф коротко смотрит на нее. Кивает. Пытается быть собой, когда губы его искажает безумная улыбка — тень самоуверенной усмешки, которую он за две сотни лет отточил до превосходного уровня. О, он был непревзойденным лжецом. Но не сейчас. Маски актеров отброшены в сторону. Последний акт навис угрожающим лезвием топора над шеей зрителей. — Ты права. Ты права, — он повторяет это, как мантру, поднимая с пола кинжал. Тот самый, чье лезвие любовно впивалось под кожу, выводя изящные строчки контракта на его спине. — Я лучше него. Но дай мне повеселиться. Первый удар прямиком в грудь Кассадора отзывается в его собственной груди чудовищной резью. Второй взмах кинжала посвящен каждому из тех разов, что он был игрушкой для утех своего властителя. Третий взмах — ода всей той боли, что Кассадор доставил ему. Четвертый взмах — поклон той ноше стыда и вины, что он теперь нес на своих плечах за каждую жертву, что он привел сюда. Пятый взмах — возвращение того ужаса, что он испытывал каждый день на протяжении двух веков. Шестой взмах — комплимент чудовищному голоду, терзавшему его все эти годы. Седьмой взмах — поклон тому чудовищному году, что он провел в одиночестве, в гробу под землей в наказание за своеволие. Восьмой удар как последняя дань уважения на похоронах его прежней жизни. Кассадор падает на мраморный пол. Витиеватая вышивка на его камзоле пропитывается его кровью — гнилой, почти черной, как и его душа. Астарион роняет нож, выпуская его из ослабевших рук, и ошарашенно смотрит на труп хозяина. Труп того, кто почти всю его жизнь был его ночным кошмаром и личным дьяволом. Ноги отказываются держать его и он падает на колени. Мертвое сердце в его груди готово вот-вот заново умереть. На плечи падает ноша еще тяжелее той, что он нес все эти годы. Где-то внутри открывается уничтожающая все чувства дыра под названием «пустота». Где-то внутри отродья разверзлась бездна, и его душа балансировала на самом краю, готовая вот-вот свалиться вниз и пропасть навсегда. Крик отчаяния, рвущийся из его груди, эхом отскакивает от стен. Горячие слезы бегут по холодным щекам, пока все его естество внутри совершает кульбиты, путается, лопается, ломается и рушится. Он так надеялся на то, что месть наконец снимет с его души боль, но она не сняла. Не излечила, а лишь глубже вонзила миллионы раскаленных ножей в гниющие раны. Он так надеялся на исцеление, но вместо него обрушилась буря еще большей боли. Еще большего отчаяния. Он упускает из виду все, что происходит вокруг. Не слышит звона падающего меча, не слышит торопливых шагов, но чувствует теплые объятия. Чувствует, как нежные руки его женщины трепетно гладят его по плечам, волосам, спине. Чувствует, как она прижимает его к себе, будто ее тщедушное тельце — стена, должная защитить его от этой бури. Он не замечает, как, словно дитя, прижимается крепче, дрожащими руками цепляясь за ее плащ. Не замечает, как он надрывно рыдает и плач, выходящий из его горла вперемешку с криком, глушится о ее плечо. Не замечает, как он сжимается, хватаясь за ее руки, будто она — единственный шанс на его спасение. Тщедушное тельце вдруг становится слишком сильным. Нежные руки вдруг оказываются настолько теплыми, что обжигают кожу. А потом буря, разбившаяся о непроходимую стену любви, отступает. Бездна уходит, оставив после себя ноющую пустоту. Боль утихает, превращаясь из невыносимой в безумную. Плач стихает и больше не несется скорбным эхо куда-то вглубь склепа, отражаясь от клеток и стен. Тело уже не кажется чьим-то чужим. Память перестает метаться отчаянным, загнанным зверем. Мертвое сердце умирает второй раз. Месть, которой он жил все это время, выжигает абсолютно все чувства и уходит, оставив после себя рану еще больше прежней. И пускай эта рана кровоточит, ноет и болит, эту рану наконец можно залечить. Весь гной вышел наружу. Все воспаление он вскрыл собственными руками — безжалостно, чудовищно больно, но сейчас эту рану можно исцелить. И он точно знает, кто будет его исцеляющим заклинанием. Потому что больше у него никого не осталось. Ничего не осталось. Только пустота и плечо, подставленное в трудный момент. Плечо, подставленное в трудный момент, и спасшее его от падение в бездну.

Некуда скрыться Некуда идти Нечем забыться Не уходи Не уходи Не уходи Не уходи…