Один к тысяче

Газовые рожки источали приглушённый свет, едва отгоняющий разлившуюся с приходом вечера темноту. В этой полутьме каждый шаг принца по белому мрамору отдавался негромким эхом. — Повелитель, — слуга, летучей мышью выскочив из ответвления коридора, поклонился. — Чью комнату готовить сегодня? Вопрос, по сути, был задан из учтивости. — Поторопись, Асаф, потому что скоро я приду к Райе, — улыбка на лице принца стала медовой. Слуга в ответ елейно растянул уголки губ. — Как прикажете, мой повелитель, — он отступил, освобождая путь принца. *** Молодой мужчина сидел на диване, стараясь не считать драгоценных секунд, пролетающих мимо. Столько времени в пустоту! Но он вынужден ждать — таков обычай. Диван казался твёрдым, узоры на стенах кривились в тоскливых гримасах, а ветер приносил с балкона щекочущее в носу предвкушение разлуки. Ненавязчивое и тем более неотвратимое. Наконец двери распахнулись и показался Асаф. — Всё готово, повелитель, — он вновь поклонился принцу. «Наконец-то!» Принц встал с дивана и направился к дверям. — Скажите, нам скоро стоит ждать наследников? — спросил, едва скрывая любезную улыбку, Асаф, когда его господин почти поравнялся с ним. Принц промолчал, лишь шире улыбнулся, глядя слуге в глаза. Таков обычай. *** Двери покоев прекраснейшей из жён распахнулись перед принцем. Райя — воплощение скромности и благородства — тут же поклонилась своему повелителю. Как только двери плотно затворились за спиной зашедшего, она тут же кинулась ему на шею. Ухо, увешанное тяжёлыми золотыми серьгами, обожгло горячее дыхание: — Как же долго я тебя ждал!.. Голос дрогнул, преломившись. Принц крепче стиснул объятия. — Рай, прости меня. Рай, я ненавижу эти законы, будь они прокляты. Рай!.. Принц отодвинул «жену» и пристально посмотрел в голубые глаза. Рай быстрым, почти неуловимым движением стёр слёзы — привычка, одна из многих, необходимых для жизни в гареме. — Рай, близок час — я отменю их к чёртовой матери!.. Супруг скривил лицо и вновь бросился на шею принцу, уже не скрывая рыданий; последний не стал мешать. — Когда все слёзы будут выплаканы, солнце воссияет над нашим домом, и никому больше не будет так больно… — Дамир, — Рай мягко тронул руки супруга. — Чаша слёз никогда не переполнится… Принц поник. В этом безумном мире ему хотелось так мало: быть рядом со своим возлюбленным — в горе и в радости… Но неумолимый мир жёстко диктовал свои правила, разбивая сердца и судьбы. — Подумать только: я могу обладать тысячей женщин, но мне ни за что не выйти замуж… Даже единожды, — слова прозвучали безнадёжно. Рай обнял принца и прикрыл глаза — слова любимого давили на него неизбежностью. — Ночами я думаю о том, что если бы я мог — я бы родился в другой семье. Чем меньше гарем разрешён человеку, тем больше у него выбор, ибо тем меньше его осуждают за связь со своим полом. Иногда я страшно завидую беднякам — им можно выбрать только одного человека, зато абсолютно любого… — Если бы ты не был собой, мы могли никогда не встретиться, — напомнил Рай, мягко поглаживая голову Дамира; чёрный шёлк волос с жадностью принимал тонкие бледные пальцы. Вдруг принц встрепенулся и повернулся к супругу, широко раскрыв глаза. — Рай, я бы с радостью поменял эту тысячу женщин на тебя. Я бы… — Тшш, — Рай положил палец на алые губы принца. — Всё неспроста, моё сердце. Всё неспроста… Дамир лёг на колени Рая — он поверил, что его негласный муж знает что-то, что ему самому только предстоит узнать. Аккуратные поглаживания успокаивали; дыхание стало ровным. Впервые за долгое время. — Рай, я весь мир за тебя, — в полусне уверял принц, что вызвало счастливую, но грустную улыбку на тонких губах Рая. Дамир утром расскажет ему о слухах во дворце: из девятьсот восьмидесяти девяти человек принц упорно ходит только к Райе с тех пор, как та появилась в гареме, вся прислуга логично ждёт от неё наследника. Рай грустно усмехнулся: не дождутся. Он и сам был бы рад продолжить род повелителя своего сердца, но природа сильнее любви. Ему изрядно надоело ловить на себе завистливо-сальные взгляды обитателей гарема; никто из них не догадывался, кто он такой, и это единственный факт, который доставлял Раю неподдельную радость. В противном случае Дамиру светило достаточно быстро расстаться с головой, и на этот раз не от любви. Рай знал, что будет дальше. «Бесполезная» «жена» через некоторое время будет изгнана, а на её место придёт другая, с новым именем, но прежним содержанием… Рай вздохнул и, аккуратно переложив голову Дамира на вышитые подушки, подошёл к окну. Холодные далёкие звёзды смеялись над ним, словно спрашивая: «Кто ты? Как зовут тебя, человек?» Рай сам давно забыл ответы на эти вопросы; он уже сомневался, что когда-то знал их. Яркие при дневном свете ткани его одеяний сейчас казались выцветшими и убогими, а робкое позвякивание монет на них звучало безнадёжно жалко, словно подтверждая ничтожность и ошибочность существования не только Рая, но и человечества в целом. Город раскинулся пёстрым полотном: ослепший от ночи, он глухо спал и видел свои бедные сны. Вдалеке за стеной бескрайним морем стелилась пустыня — такая же холодная как звёзды и такая же жестокая как закон их страны. Рай вернулся к Дамиру; присев у изголовья, он огладил тонкими пальцами правильные черты любимого лица и, запечатлев на чувственных губах нежный поцелуй, закрыл глаза. «Беспощадное море жестоких песков, Вряд ли когда-нибудь ты сжалишься Над теми, кто погибает от холода Твоих нравов…»