Часть 1
5 сентября 2023 г., 22:40
Его прижимает к земле воин Грозового племени и склоняется, широко кривится в ухмылке — неправильной, по-звериному дикой, клыкастой — и, несмотря на азарт, пляшущий в голубых глазах, в резкости движений, во тьме, капающей со зрачков, сквозит отчетливое намерение убить.
Подсолнух не осознает, откуда к нему приходит это знание — шестое чувство ему помогло, отголоски первобытных инстинктов или это была просто иллюзия? — и отчего-то думает, что так говорит его сердце.
Кроме того, в тот момент, когда между ними происходит контакт: когда Пантера сбивает его с лап, когда придавливает своим весом к земле, когда опирается лапой с выпущенными когтями на грудь — между ними проносится импульс.
В неуловимый миг происходит нечто, кардинально меняющее все.
Подсолнух чувствует боль, острую, жалящую боль в боку, хотя там нет раны — в этом месте его золотистая шкура цела и невредима, тогда как белоснежную шерсть Пантеры пачкает кровь, словно недавно разлитые чернила. Еще он чувствует, как напряжено его — а точно ли его? — тело, как в венах кипит горячая кровь, как каждый мускул, каждая жилка натянута до предела. Вдобавок возникает такое ощущение, будто он широко ухмыляется, тогда как на самом деле это не так.
Кусочки пазла сходятся воедино.
«Неужели я умру от когтей своей родственной души?».
— Почему ты остановился? — скалясь, вызывающе рычит Пантера, — ты же не настолько жалок, не так ли? Моя родственная душа не может быть столь жалкой.
Подсолнух распахивает глаза.
И — несмотря на бушующее вокруг них сражение, на стойкий запах крови, въедающийся в атмосферу, словно яд, распускающийся в ней, как цветок весной, на дискомфортное ощущение когтей, цепко впивающихся в шерсть — застывает, пригвожденный вовсе не лапой, прижатой к его груди, а осознанием «он знает, что мы предначертанные, что связаны друг с другом — и все равно хочет биться?».
Пантера ухмыляется дико, пылко, будто закат, и во всем его облике, в каждом движении, в повороте головы, в дерзком изгибе губ, обнажающем в уголках кончики клыков, чувствуется опьяняющий кураж.
— Сражайся, — рокочет он.
Фраза звучит, как кнут.
Звуки будто отсекает, и единственное, что остается слышимым — это отчетливый стук собственного лихорадочно бьющегося сердца, становящийся практически оглушающим. Он усиливается во стократ, тук-тук, тук-тук-тук, заглушая все вокруг. Подсолнух ловит взглядом отблеск когтей, занесенную в последнем — безусловно смертельном — ударе лапу, секунды идут, долгие и тягучие, время на мгновение останавливает свой ход, растягивается невозможно и гибко, будто пластилин, и...
В тот же миг он приходит в себя, отпихивает от себя Пантеру и поднимается, сразу же перетекая в боевую стойку.
Тот не отводит взгляда и пристально, внимательно следит за каждым его движением, выжидая момент для нападения, подыскивая удобную возможность, чтобы нанести удар. Становится видно, что Пантера серьезен, всецело сконцентрирован на бое — и, что же, если он желает сражаться, то, ну, Подсолнух тоже больше не будет колебаться.
Даже если это означает пойти против собственной родственной души. Хотя это, несомненно, правда, что та не очень озабочена этим фактом, Подсолнух не может сказать того же самого о себе — но и покорно принимать удары гордость, кусающая нутро, словно ядовитая змея, не позволяет. Еще где-то — глубоко-глубоко внутри, спрятавшись в самом дальнем уголке разума, укрывшись за тенями воспоминаний и блеклым отражением мыслей — есть что-то уязвленное, задетое и кровоточащее, как воспаленная рана.
И в то же время чувствуется фундаментальная уверенность в необходимости сражения, твердое стремление вонзить когти в плоть родственной души, чтобы узнать, не слаба ли та.
Однако это не его чувство. Подсолнух не разделяет подобного чувства ни на секунду, и каждой клеткой тела он против битвы, но— в самом деле, что можно сделать?
Они ведь даже не знакомы. В самом деле, нет. Подсолнух, может быть, пару раз видел на Совете его белоснежную шерсть, излишне выделяющуюся, привлекающую внимание и завораживающе мерцающую под лучами лунного света, слишком яркие голубые глаза, по цвету схожие с расколотым льдом, да перебрасывался парой-другой слов, особо не сближаясь, так, всего «как дела у вас в Грозовом племени? — все хорошо — отлично».
— Ты думал, это что-нибудь меняет? — смеется Пантера.
С каждой секундой их сознания соприкасаются все больше и больше; связь, протянувшаяся между ними, кажется, становится все тверже и тверже — и по ее концам Подсолнух может ловить отблески чужих мыслей и эмоций. К тому же теперь, видя не только внешнее, но и то, что скрыто, неявное, едва ли ощутимое, он начинает понимать Пантеру: хотя бы отчасти.
Разум его — обоюдоострое лезвие, об которое можно изрезаться в кровь, просто пытаясь прикоснуться, а сам он — переплетение инстинктов, сплав хищнических чувств и боевых рефлексов.
Разум его — это угасающее тепло огонька свечи, что дрожит под резкими дуновениями ветра. А вокруг — милая, ласковая пустота, желающая его сожрать, проглотить, перегрызть и уничтожить.
Стремление к бою проходит через все его существо, пронизывает сухожилия и вены, каждую клетку тела и саму кровь, и отдается электрическим током по обнаженным нервам. Это и есть суть Пантеры. Носящий под сердцем непокорство горных ветров, хранящий в себе неукротимо холодную жестокость и гордость, которые по ощущениям — отголоски буйства зимних метелей и неистовства весенних гроз — он производит впечатление скрытой, но неумолимой опасности.
Подсолнух слышит его мысли — и будто чувствует их вкус на языке: оттенок горечи, словно кровь, сожженный прах и едкий дым.
«Он идеален, но ему нужно немного больше огня. Ему нужно немного больше гореть — пока он не сгорит дотла, пока пламя не обратится в пепел».
— Если ты хочешь драки, — произносит он пылко; под кожей огнем кипит горячая буйная кровь, и невозможно отличить свои ощущения от чужих, — то ты получишь ее.
— Этот настрой мне больше по душе, — смеется в ответ Пантера.
Секунда — и Подсолнух бросается вперед.
Его пожарно-рыжая шерсть запятнана кровью, и каждая рана, нанесенная Пантере — буквально то же самое, что удар, обрушенный на самого себя. Ощущение своего шага перемешивается с ощущением чужого, очередной вдох застревает в груди, потому что с каждой секундой, каждым мигом, проведенным вблизи родственной души, между ними устанавливается все более и более крепкая связь, соединяющая не просто чувства, мысли, нет.
Она соединяет воедино их сознания.
Пантера скалится широко и свирепо, обнажая клыки в довольной усмешке, и по блеску в голубых, словно лед, глазах кажется, будто ему весело. Это плохо, но что еще хуже?— из-за чистого адреналина, от которого кровь бурлит, или же из-за азарта, всегда присущего ему в той или иной степени, Подсолнух тоже начинает наслаждаться их боем, и вдобавок становится трудно отделить грань от того, какие импульсы принадлежат ему, а какие — нет.
В конце концов, племя Теней одерживает вверх в битве с Грозовым.
_________________________
Они снова встречаются друг с другом спустя целую луну — на Совете. Окруженные враждебно настроенными по отношению к каждому соплеменниками, неспособные подойти и просто поздороваться без того, чтобы не поползли подозрительные слухи и шепотки наподобие «о, во время следующей битвы ты будешь столь же любезен со врагом?». По крайней мере, так думает Подсолнух. И продолжает думать, пока не видит, как к нему угрожающим и твердым шагом не направляется Пантера, весь поднявший шерсть дыбом, хлещущий хвостом по бокам так, будто искренне зол или собирается вонзить когти ему в горло, но— потянувшись мысленно ко слабой, неокрепшей связи, Подсолнух не ощущает и тени раздражения, лишь спокойствие и уверенность, как ясный зимний день. Хотя, говоря откровенно, со стороны других действительно кажется, что Пантера хочет убить его, не меньше. — Змеиная душонка, — шипит тот, и откуда-то сбоку тут же раздается возмущенный вопль от какого-то Речного кота: — Это Совет! Своим поведением ты гневаешь Звездных предков! Пантера только кривит уголки губ в резкой, оскольчатой ухмылке, и протягивает язвительно: — Я бывший бродяга — мне на это все равно. У меня есть неоконченное дело с ним, — взмах хвоста в сторону него, Подсолнуха. В тот же миг по их связи опаляет огнем, и Подсолнух инстинктивно поднимает шерсть, словно перед опасностью, по телу кипятком разливается раскаленное предчувствие чего-то плохого, как вдруг— Пантера неуловимой тенью бросается вперед, опрокидывая его на спину и почти, о Звездное племя, смыкая клыки на его чертовом горле. Все в Подсолнухе напряжено до предела, все чувства обострены до невозможного: он чувствует смертоносное острие клыков своей родственной души в опасной близости от собственной глотки, ее равномерное и ровное дыхание, заполошеное биение своего сердца, его лихорадочное и оглушительное тук-тук, тук-тук-тук в груди. Мгновение — и шепот, неслышимый для окружающих: — Завтра в полночь у Гремящей Тропы. Есть разговор. В ту же секунду, как последние слова срываются с его губ, его оттаскивают назад свои же, одни с раздраженным рычанием, другие — со скрытым одобрительным огнем во взгляде, и Подсолнух, приподнявшись, наконец понимает: о, это с самого начала был план. Разумеется, просто так им бы не дали поговорить с глазу на глаз, но в шуме зарождающейся потасовки перекинуться парой важных слов было бы проще простого. — Ты в порядке? — интересуется его младшая сестра Маколапка, сощуривая зеленые глаза и пристальным взглядом окидывая его горло, — он бросился на тебя, как дикий пес! Подсолнух улыбается мягкой, успокаивающей улыбкой и треплет лапой ее голову. Ее короткие черные уши инстинктивно прижимаются к затылку, в то время как она с показным раздражением отмахивается от его заботливого жеста и распушает угольно-черную шерсть, становясь похожей на взъерошенного воробья. — Да, все хорошо, он не успел ничего сделать. — Будьте потише — Совет начинается! О, точно. Подсолнух переводит взгляд вверх — туда, где на огромной скале сидят четыре фигуры предводителей. Ничего особенного, на самом деле. Их предводитель, Крадущий Звезды, говорит только о том, что не потерпит Грозовых на территории племени Теней, на что Галактика — Грозовая предводительница — отвечает, что это они, Теневые, первыми нарушили священность границ, и это утверждение Крадущий Звезды отрицает._________________________
Подсолнух не знает, чего ожидать от этой встречи. В их первое столкновение Пантера пытался его убить, хотя, в его защиту стоит сказать о том, что теперь, чувствуя отголоски его побуждений, отблески его мыслей и отсветы его эмоций, ощущая саму связь их сознаний — «если потянуть за эту нить, то можно приблизиться еще больше и заглянуть в чужую голову» — он понимает: Пантера не мог иначе. Перед глазами мелькают фрагменты воспоминаний, но не его — чужих: стремление сражаться заложено в самой его сущности и отражено во всех аспектах его жизни. Дело просто состоит в том, что— Пантера — еще маленький, крохотный, стоящий нетвердо и неуверенно на по-детскому коротких лапках, смотрящий из-за укрытия с испуганным выражением на двух бродяг, которые не поделили дичь. Блеск когтей, отзвуки рычания, брызги крови — вязкой и черной, словно гной. Эти вещи, кажется, отпечатываются на внутренней стороне его век, острой иглой вонзаются в кожу разума, оседая фантомным клеймом в самом нутре. Пантера — чуть повзрослевший, вытянувшийся, но не избавившийся от острых линий, угловатый и нескладный, выкормленный одной доброй старой кошкой и ее же убивший. Не потому, что этого хотел, а потому что это было заслуженным милосердием для нее — умереть от одного удара, а не мучаясь в горячке ужасной болезни. Пантера — выросший среди городских бродяг, враждующих друг с другом за последний кусок еды, бросающийся в каждую битву и схватку с упоением, твердо уверенный в том, что завести друзей можно только через врагов. В полутьме, распустившейся на поляне, расположенной около Гремящей Тропы, словно редкий диковинный цветок, мелькает всполох белой шерсти. Подсолнух моргает заторможенно, выплывая обратно, переставая прикасаться мысленно к их связи — и образы, яркие и сверкающие, возведенные из осколков чужих воспоминаний, медленно угасают, растворяясь бесплотным маревом на краю сознания. Он переводит взгляд на Пантеру — тот выглядит, на удивление, очень напряженным: необъяснимый дискомфорт сквозит в тугом развороте плеч, в жесткости позы, в твердой линии сжатой челюсти, в подозрительном прищуре глаз, и в их аномально-яркой голубизне плавает напускная насмешливость, призванная скрыть внутреннее неудобство. Это не то же напряжение, какое бывает во время битвы, нет. Во время битвы Пантера был напряжен — да, но напряжен в ожидании нового удара или атаки, в конце концов, напряжен от чистого нетерпения. А еще он был гораздо, гораздо свободнее. Вдобавок по концам их связи опаляет электричеством, оставляющим фантомный ожог на оголенных струнах нервов. — Подсолнух— Его имя — это шипастая колкость, прорезающаяся острием в отзвуках голоса, недоверчивая осторожность, погребенная под обманчивой беспечностью тона, настороженность, скрытая в отрывистости слов и резкости интонаций. — ... Как насчет спарринга? Пантера искривляет уголки губ в ухмылке, но та слишком, слишком походит на оскал — по-грубому кривой и чересчур клыкастый. На самом деле, для них обоих эта встреча, этот разговор, этот момент, разделенный на двоих — неизведанная территория. Сама по себе связь душ — это одна большая неизведанная территория, через тьму которой им придется пробираться на пути к свету. — Спарринг, говоришь? — задумывается Подсолнух. Очевидно, Пантера хочет перевести их обсуждение в форму, в которой ему будет комфортно, и форма эта — бой, — давай только без когтей. Утром соплеменникам, в особенности его прилипчивым младшим сестрам — Маколапке, всегда более внимательной и серьезной, и озорной, часто дурашливой Златолапке — будет довольно сложно объяснить наличие кровоточащих царапин и ран. Пантера фыркает насмешливо, перетекая плавно и неуловимо в боевую стойку. — Хорошо, неженка, я сделаю тебе одолжение и не буду выпускать когти. Это очевидно глупая подначка — и она, на удивление, срабатывает, потому что Подсолнух чувствует внезапно раздражение, закипающее под кожей, клокочущее, бурлящее, словно кипяток, но не причине того, что его посчитали слабым или боящимся запачкать шерстку, нет. Правда состоит в том, что он не хочет, чтобы его же родственная душа считала его слабым или тем, перед кем нужно умерить свой пыл, быть аккуратнее и вести себя осторожнее, как будто он и не кот-воитель. — В прошлой нашей схватке победителя не было, но здесь и сейчас, — Подсолнух произносит с азартом, — выиграю я. В итоге они не говорят о том, о чем должны. В итоге они так и не поднимают связь их душ, хотя это следовало бы сделать. В итоге их сознания сольются воедино — по крайней мере, такое происходит у всех предначертанных._________________________
Их еженедельные спарринги начинают становиться рутиной — странной, своим существованием идущей вразрез с Воинским Законом, но вполне себе будничной и привычной, и к этому Подсолнух постепенно привыкает, смиряясь с ощущением чего-то неправильного, от которого в нутре сворачивается ледяной камень и хрупкие струны нервов перемалываются в крошку, пока это ощущение не исчезает, растворяясь без следа. Словно так и надо, будто то, что они встречаются ночью на границах, поддерживая друг с другом связь — это хорошо, это правильно. Кроме того, Подсолнух начинает привыкать к едкому темпераменту Пантеры, узнавать все его острые грани и скрытые стороны, открывая в ответ свои, потому что они родственные души и связаны более крепко, чем любая-другая пара котов-воителей. Кроме того, ему начинает нравиться обличительная насмешливость, присущая Пантере, его пристрастие к подчеркиванию противоречий и несоответствий, кинжальная острота в переливе интонаций и оттенках слов, и уверенность — твердая, словно выгравированная на камне, оплетающая каждый слог, каждый звук — в себе и мире вокруг. — Что за ученицы сидели рядом с тобой на прошлом Совете? Они сидят рядом, бок о бок — и через это легкое касание Подсолнух чувствует тепло, скрытое под его пушистой белой шерстью, и как оно приятно согревает. Смешно, как, казалось бы, Пантера — и внешним видом, и характером, и поведением — напоминает собой лед, на самом деле же являясь жаром, огнем и ярким всполохом. Говорят, противоположности притягиваются — но не в их случае, потому что они похожи друг на друга больше, чем кажется постороннему взгляду. — О, это были мои сестры, — улыбается Подсолнух, — Маколапка и Златолапка. На самом деле, у меня есть еще племянник, Вороненок, но он еще даже не оруженосец. — Познакомишь ли ты меня с ними, когда придет время? — ухмыляется Пантера, на что Подсолнух смеется: — Может быть, когда напряженность между нашими племенами утихнет. По концам их связи в тот же миг разливается мягкое, до невозможного теплое чувство, дать название которому все никак не получается._________________________
Пантера никогда не касается их связи, не тянется навстречу тлеющим отголоскам присутствия чужого сознания на краю его собственного, не дотрагивается до призрачной, едва ли осязаемой нити, протянувшейся между ними и связавшей их сердца. Однако это не значит, что он совершенно отрезан от Подсолнуха, обособлен и одинок в собственном разуме, нет. Во мрачной тьме его разума всегда — каждый закат и восход, днем и ночью — маячит яркое, согревающее пламя, которое принадлежит душе Подсолнуха. Оно теплое и мягкое, напоминающее уютное пуховое одеяло, на котором он любил в детстве греться, свернувшись в клубок, когда был домашним, когда внешний мир ограничивался краткими разговорами с соседскими котами и кошками, когда Гнездо Двуногих означало безопасность и спокойствие — это было неразрушимое знание, вырезанное на его коже, словно клеймо— Ровно до того момента, когда его оставили позади. Поэтому и не верится упорно, настойчиво, что такой, как он, может иметь родственную душу. Присутствие Подсолнуха в его сознании — это трепетное и зыбкое колебание огонька свечи, разгоняющего тьму его собственных мыслей; это бархатное мерцание солнечного света, заполняющего его пустоту, свернувшуюся комком где-то меж ребер; в конце концов, это следы призрачного сердца, бьющегося в такт его собственному. Все выглядит слишком хорошо, чтобы не быть обманом. На самом деле, Пантера не может не признать очевидного восхищения Подсолнухом — впервые оно зарождается в ходе их битвы. Потому что, сколько бы Пантера ни старался, он не может избавиться от образа Подсолнуха, от вида его крови, скапливающейся меж бархатных золотистых прядей, от того, как он смотрел опасности прямо в глаза, как неожиданно и внезапно во взгляде ожесточенная решимость сменила мягкую, обволакивающую уступчивость, переплавилась в твердую непреклонность, яростную воинственность, и как вызов — неприкрытый и гордый — загорелся в янтарных глазах. Пантера порой думает — его мысли, сочащиеся внутренними сомнениями и тревогами, мелькают беспокойно, заполошно, и с них стекает яд, отравляющий изнутри: «Когда же эта временная искра исчерпает себя? В какой момент догорит, истлеет до конца?». «Неужели я всю жизнь буду связанным? Смогу ли я снова когда-нибудь почувствовать себя таким же свободным, каким был прежде?»._________________________
Подсолнух яркий и солнечный — есть в нем нечто такое, что притягивает окружающих магнитом, словно в сети, паутину, из которой невозможно выбраться. Что-то завораживающее проскальзывает в нем в те моменты, когда он искренне и открыто смеется, и звук, кажется, рождается в глубине его груди — соцветьи всех чувств, сплетении переживаний — и исходит из самого сердца, светлый, окрыляющий, пронзающий нервы насквозь, бесповоротно и невозможно, или когда он улыбается той очаровывающей, ласковой улыбкой, предназначенной семье и близким. Пантера видел, как улыбается Подсолнух своим младшим сестрам, и тем сильнее его настигает удивление от того, что он начинает ловить ровно такие же улыбки, обращенные в его сторону: осознание это приходит вместе со странным чувством, похожим на нежное мурлыканье, на разделенную напополам еду вместе с близким другом после дня тяжелой охоты, на мягкость, заботу и переживание. Кроме, разве что— «Что, во имя Сумрачного леса, Подсолнух сделал со мной?». Но, когда в один из дней душа Подсолнуха, горящая пылающим огнем на краю его сознания, неожиданно погасает, как потушенный фитиль свечи, как погаснувшее навсегда солнце, как сгоревший восход, Пантера не чувствует облегчения. Он чувствует себя так, будто его кожу содрали заживо, будто его нервы окунули в чан с кипящей водой, будто его гнилое, разлагающееся нутро разошлось по швам, будто разом все его внутренние шрамы вспороли, дотянувшись до раненой, кровоточащей сущности. Никакого эха другого присутствия внутри, ни одного проблеска связи, ни малейшего следа биения чужого сердца в груди — просто гнетущая, обволакивающая пустота, ноющая где-то меж ребер, и холод. Все это походит на сон. Но, может быть, все происходящее до этого было сном? Значит, каким-то образом — едва ли известным даже самим Звездным предкам — связь была иллюзией. Рассеявшимся в никуда заблуждением, развеянным наваждением. Пантера вздыхает с чувством избавления: он снова стал самим собой, неподконтрольным никому и ничему, наедине со своими мыслями, свободным. Холодным, запертым и пустым. Лучше думать об этом так, чем о том, что разрыв их связи может быть вызван смертью Подсолнуха. В конце концов, он еще не видел его мертвого тела, а потому не имеет права умирать сам. В конце концов, возможно, когда-нибудь он сможет к этому привыкнуть — к тому, как тугой комок сворачивается под горлом, мешая дышать, и каждая мышца, каждая клетка тела сочится болью потери, а под кожей, вплетаясь в нервы, душу заполняет тяжесть — всеохватывающая и мрачная, как самая темная ночь. Это зияющее ощущение опустения в собственном разуме, кровоточащее и медленно, но неотвратимо: с каждым ударом сердца, с каждым вдохом и выдохом, с каждой секундой и мгновением наедине с собой — заполняющее под завязку, врезаясь в жилы и сухожилия, отпечатываясь глубоко-глубоко внутри. Пантера не знает, сколько это продолжается — несколько часов или дней, но... В один момент он замечает маленький огонек в своем сознании, посреди кромешной тьмы разгорающийся вновь. И следом— Чем сильнее Подсолнух что-то чувствует, тем сильнее становится связь, тем больше его эмоций просачивается по тонкой, туго натянутой нити, а еще— мыслей, явных и отчетливых, а не смутных расплывчатых образов: «Я жив». «Я слышу тебя в своей голове». Подсолнух говорит медленно, словно неуверенный в том, что это действительно работает, хотя, нет, скорее, проверяющий, действительно ли это работает. Его голос окрашен удивлением. «Как странно», — думает про себя Пантера. С той стороны доносится смешок, а потом— «Я люблю тебя». «Я чуть не умер, а так и не признался тебе. Если не сейчас, то другого шанса может и не настать». «Замолчи», — говорит Пантера. Подсолнух заполнил собой каждую трещину в нем, каждую прореху. Подсолнух заполнил само его существо — оттого слышать это тяжело, но сознательно отстраниться подчас невозможно. «Я люблю тебя. Я люблю, я люблю, я люблю тебя». Подсолнух произносит это снова и снова, и в его мыслях — все оттенки облегчения и радости, внутреннего освобождения, а еще чистого, незамутненного счастья. Оттого жадная, зияющая пустота куда-то исчезает без остатка, выветривается без следа, оставаясь лишь темным отпечатком в воспоминаниях — и затем наступает исцеление. Пантера чувствует, как тепло, которому он раньше не мог дать названия, переполняет их связь, захлестывает их самих целиком, соединяя их сердца, мысли и души воедино. Усталость забивается в вены. Ощущение счастья — головокружительное, всеобъемлющее — утомляет его быстрее, чем все сражения, которые происходили у него в жизни. Пантера жалеет об отсутствии контакта сейчас с Подсолнухом. Он жалеет о том, что не может снова посмотреть в его яркие, сияющие всегда каким-то внутренним светом янтарные глаза, не может прикоснуться к знакомой мягкой рыжей шерсти, скрывающей под собой переплетение шрамов и незаживших до конца ран, расположение которых он знает наизусть. Но... С ними все будет в порядке— В конце концов, они будут счастливы. Несмотря на изнурение, которое испытывает его тело, Пантера мыслями и сознанием чист и наполнен силой. Их связь мерцает неиссякаемым жаром, словно солнечный свет, чем-то невесомым и едва ли осязаемым— Их связь мерцает любовью. «Я тоже», — произносит Пантера. — «Я тоже тебя люблю, Подсолнух». Он позволяет своим глазам закрыться, ощущая теплое, успокаивающее присутствие своей родственной души в собственном сознании. Пусть сейчас отношения между их племенами не самые лучшие, неважно. Они проснутся и увидят новое будущее. Вместе.
