Последний привал

Мгла окутала горы. Черное покрывало ночи скрыло от глаз надвигавшуюся беду. Не зря говорят, лихо и тьма неразлучны. В ледяном воздухе висело напряжение. Липкое, густое, что можно резать ножом. Как противный пот, стекавший по позвоночнику несмотря на крепкий мороз. Звезды тонули в сине-зеленых реках северной авроры, переливавшихся мягкими всполохами на чистом небосводе. Покрытые плотно сбитой серебристой коркой сугробы играли цветными бликами сияния. Вьюга выла и тянула скорбную песню, словно одинокая плакальщица. Хорошо, что хоронят сегодня не их. Гудящий свист ветра летел сквозь лохматые пики елей, разнося тревожащую тоску по заснеженным полям вдали. Бурные порывы хлестали бок павшей железной птицы, безжизненно распростертой на утесе. Вспоротое брюхо ее зияло, выпуская наружу оранжевый свет. Искореженная стальная туша безмолвно приняла солдат в унылое пристанище. Последняя остановка перед перевалом. Свежий воздух все больше смердил гарью и падалью. Мерцающие кристаллы снежинок метались и кружили, беспощадно царапая сухую обветренную кожу. Худощавая фигура, стоявшая у обрыва, выделялась угловатым силуэтом на фоне небесного зарева. Лейтенант настороженно смотрел вниз на кроны деревьев. Красные всполохи сигнального факела, расцветавшие кровавыми цветами во тьме, прекратились. Леденящие отчаянием душу надрывные вопли, рвущиеся из хрипящих легких, стихли. Рокот автоматов и грохот ружей умолк. Гортанный клокочущий гогот растворился в смолистой тьме. Лишь редкие крики и рык пировавших у подножия тварей раздавались в лесу. Чужеродно звучащая в жутком хаосе битвы балалайка замолчала тоже. Прощальная песнь ее не летела больше над изуродованными телами солдат. Концерт на погосте, да мертвецы не остыли. Лейтенант тяжело вздохнул. Еще недавно на танцах они плясали с женами за руки, задорно кружась под скачущий ритм. Война беспощадна. Что есть теперь у них, кроме песен. Родных, душевных, веселых. Долг и страх. Только они. Хотелось бы ему в последнем мгновении жизни услышать дорогой сердцу мотив? Стало бы легче? Захаров задумался на секунду. Выберутся отсюда, обязательно даст сыграть пацану как следует. Пусть порадует парней. Горечь безнадеги внезапно захлестнула разум. Лейтенант двинулся прочь.       Обезумевшие снежинки исступленно бились о промерзшую обшивку самолета, пытаясь прорваться в салон в бессмысленном поиске тепла. Но скоропостижно таяли, увлеченные смертельным танцем алого пламени. Как и он сам, умирал от стыдливой тяги к чужому теплу. Парни грелись у костра, жадно поглощая скисший паек. И он сидел вместе с ними. Долго Захаров сопротивлялся. Но дольше не мог. Его с первого взгляда покорили лукавые медовые глаза, тускневшие с каждым годом. Четкость линий точеного лица, теперь исхудавшего от недоедания. Летящие темные брови, острый, словно стрела, нос, густота русых волос и губы. Яркие, соблазнительные, с манящей изгибами формой, стали сухие от обезвоживания и стужи. Жилистая фигура сержанта скрывала под тяжелой шинелью ладную стройность. Всегда нагретые бодростью молодости изящные ладони остыли от голода и невроза. Восхитительно статный благородных черт офицер устроился у огня. Он был до сих пор красив. Даже обросший, в синяках и ранах. Дремал, уронив прикрытый засаленными прядями лоб на грязную ушанку. Таким Кравченко выходя оставил Николай. Уставшим и измученным, как он сам. Сержант покорил его. Умом, размеренной спокойностью, выправкой и надежностью. С каждым месяцем он травился собственным ядом отвратительного желания. С каждым чертовым днем сердце выжигало напалмом сомнений. С каждым скоротечным часом Захаров ощущал прессом давящее чувство, непонятную необходимость прикоснуться к нему. Мучительная привязанность к верному другу опустошала мором. Душа истощалась, иссыхала от недосказанности с каждой минутой, что Кравченко был рядом. Разве он мог сказать. Что сказать? Ради чего. Разум горел керосиновым пламенем, все естество рвало на куски, будто бросили в молотилку. Он гнал гнилые мысли, позволяя себе леденеть до костей. Гнал чувства, поощряя черстветь сердце. Понемногу все прошло. Николай отдалился. Закоменел. Сергей лишь озабоченно смотрел на него уставшими медовыми глазами, чувствуя натяжение эфемерных струн. Отчужденность помогала. Пока однажды панцирь не треснул, надорвав ноющую рану.       Как хорошо было в тот единственный раз. Как давно это было. Повезло встать по-осени лагерем в тихой деревне. Местный капитан выделил землянку с буржуйкой. Гурьбой, на полу, но солдаты наконец-то спали, разморенные жаром. Николай лежал с краю, прикрываясь шинелью. И он рядом глубоко дремал, блаженно расслабившись. Горячие пальцы кротко касались мозолистой ладони лейтенанта. В ожогах и пятнах от пороха, но все еще мягкие. Николая будто парализовало. Он замер, боясь шелохнуться, в трепетной надежде пролежать так до утра. Хотелось удержать чудесный миг мечтательной дремоты. По-настоящему приятный и волнительный. Не подчиняющийся ни ему, ни кому бы то не было. Позволяющий упасть из реальности, погрузиться в фантазию. Желать. Миг, заполняющий призрачной нежностью бескрайнюю пустоту одиночества. Крошечная сладкая капля меда в пропасть. Сергей, как никто, его понимал. Всегда. Как никто другой был нужен. Внезапно тот, словно нечаянно, провел по воспаленным костяшкам друга, легко сжав ладонь и перевернулся на бок. Сержант беззвучно звал, манил к себе. У них всегда была негласная связь, взаимопонимание. Завороженный лейтенант последовал за движением, неосторожно придвинувшись слишком близко. Он испуганно уставился в спину друга. В отблеске огонька керосинки бледная кожа на нежной шее трепыхалась и дрожала под скоростью багрового потока. Кравченко не спал. Молчал. Николай несмело прижался, стыдливо наслаждаясь податливым спокойствием друга. Чье сердце тогда колотилось быстрее, пытаясь вырваться из груди? Мысли, что Сергей не против, обжигали стекающим лавой потом. Он мгновенно взмок. В паху набухало, напитываясь плещущимися волнами возбуждения, стоило прислонится к милому телу. Николай невольно подался вперед, борясь с диким порывом сжать парня в объятиях. Казалось ли ему, что сержант согласно придвинулся, прижавшись вплотную? Это была лишь минута, оставшаяся навечно в памяти. Они лежали непростительно близко. Низ живота внезапно скрутило. Ватники не спасали от торчащей колом плоти. Захаров спешно бросился на улицу, запершись в сортире. Мысли клубились склизкой массой, заволакивая ум. Они вились жалящим роем, надоедливо проносясь образами перед глазами. Заметил ли Сергей? Он захлебывался сомнениями. Бурлящие эмоции переполняли, топили, пока не выплеснулись из тела белым киселем. Вернуться было страшно. Словно ждала Голгофа. Логово зверей. Все спали. Сергей сопел в рукав гимнастерки. Должна быть у солдата надежда. На любовь. Захаров свою Зинаиду любил. От нее осталось самое дорогое, что было в его жизни. По живым плачут, о мертвых скорбят. Порой хотелось плакать. Да нельзя. Скорбеть сил больше не было.       В груди щемило и скребло. Ветер душил порывами, бросая в лицо клубы дыма со снегом. Захаров медленно крутился на полянке, стараясь не замерзнуть. В висках настойчиво стучало. Предчувствие неотвратимой беды следовало за ним голодным призраком. Непременно что-то случится. Скоро. Мир шептал об этом шелестом ветвей, кричал гулом гор. Нарастающий хруст снега вырвал Николая из задумчивости. Звук быстрых шагов приближался к нему. В зеленом зареве показалась замотаная шарфом, высокая фигура в шинеле. Под заколотым красной звездой козырьком ушанки красовалось бородатое лицо. Губы сжимали дымящуюся папиросу.       — Решил померзнуть, Сергей Павлович? — хрипло поинтересовался Захаров. Губы склеились из-за холода. — Или дело есть? — невольно одернул стоячий ворот лейтенант. Давненько не доводилось им быть наедине.       — Товарищ лейтенант, — осторожно обратился Кравченко, — шли бы Вы отдыхать. Я вахту приму, — он протянул терпкую самокрутку другу.       — Не твоя очередь, — отрезал Захаров и глубоко затянулся. Одна папироса на двоих была благость.       — Так я за Максима, — вкрадчиво пояснил сержант. Блюющему кровью солдату не до службы.       — Рано, — буркнул лейтенант, выдыхая пахучее облако. Они замолчали. Захаров смотрел поверх точеного плеча в лес.       Он наблюдал, как Сергей немного помедлив, осторожно отошел к кустам и развел шерстяные полы. Неприлично наблюдать, но отчего-то хотелось. Смотреть на него, не боясь. Сержант закончил и растер снегом руки, вырвав из сугроба пушистую горсть. Он мялся. Непривычно вороватые движения настораживали. Встревоженный взгляд медовых глаз беспокоил лейтенанта. Кравченко неспешно протопал в сторону, едва заметно озираясь. Захаров не выдержал, твердо зашагав следом. Укрывшись возле самолетных обломков, лейтенант остановился.       — Ну, выкладывай. Что на уме? — рявкнул Захаров, вонзившись взглядом в симпатичное лицо. Сергей неловко выхватил у него самокрутку и жадно вдохнул горький дым.       — Ты тоже чувствуешь, Николай? — осторожно спросил сержант, выпуская сизую струю.       Захаров опешил. Резко бросило в жар. Неужели он про тот раз? На языке вертелось предательское «да». Челюсть с силой сжалась, желваки заиграли на скулах. Лишь бы не выдать себя. Ничего не сказать. Он навострился, как коршун, не сводя взгляда с собеседника. Сам пусть объяснится. — Быть беде, сердцем чую. Аж нутро выворачивает, — выпалил горячо Сергей. Брови его дрогнули. Он нервно моргнул. Рука судорожно дернулась, уронив самокрутку в снег.       Теперь лейтенант его разглядел. Мертвенно бледное лицо с красными пятнами, испещренное паутиной капилляров, смотрелось болезненной маской. Остекленевшие и воспаленные, широко распахнутые карие глаза. Сухие истрескавшиеся до крови губы. Бурые синяки на веках. Сергей стоял, как всегда, спокойный. Натянув бодрую полуулыбку. Но встревоженное выражение не сходило с лица. Почему лейтенант не замечал, как был другу нужен. Одно теплое слово лечит раны. На душе уж точно. Он сдался. Его самого от неизвестности сгибало в рог. Крутило и метало от страха. Захаров подошел вплотную, обхватил затылок Сергея и с искренней нежностью прижался лбом к его лбу. Они молчали, прикрыв уставшие глаза. Тонкий нос почти касался кончиком ястребиного носа Николая.       — И у меня предчувствие, — согласился лейтенант, нарушив тишину. — Если вдруг что, Сергей, позаботься о пацане, — горько произнес он, похлопывая по покрытому плотной тканью плечу.       — Жизнь отдам, — порывисто ответил Сергей, сжимая в отчаянии рукава друга.       — Сережка, — надрывно вырвалось из груди лейтенанта. Жгучая боль накрыла с головой, ударяя разрядами молний в тело. Приятными и согревающими. Силы иссякли. Внезапно, он горячо припал к красивым губам. Сергей страстно впился в ответ, даря поцелуй за поцелуем. — Все. Остановись, — хрипло скомандовал Николай, отрывая парня. Голос сел от волнения. Сергей сконфуженно отстранился. — Иди. Потеряют, — бросил Захаров, прощально сжав ледяную ладонь сержанта. Кравченко кивнул и послушно поплелся прочь.       Тело ломило, тянуло до тошноты. Может быть зря он не попробовал раньше? Нет, черт возьми, не зря. Нельзя позволить себе такой любви.