Неизгладимый свет.

ну, погнали. Там внизу, под двенадцати километровым слоем воздуха, сотни тысяч огней. Ночной Токио, привычный в свете неона, вывесок, фар и фонарей, скоро начнет гаснуть, стихнет шум от переплетённых венами магистралей, перестанет светиться телевизионная башня Skytree, успокоится река Сумида. Будто сам город засыпает на пару часов, чтобы встретить рассвет новым шумом и суетой. Здесь, в иллюминаторе самолёта, он не увидит, как просыпается город. Потому что сам откроет глаза только утром, под мужской голос «приведите спинки кресел в изначальное положение и пристегните ремни». Курибаяши пытался вспомнить, когда он видел лица сокомандников вживую. Кажется, пару лет назад, дальше — видеозвонки, фотографии в соцсетях, статьи в газетах. Теперь, по окончанию заграничного контракта в Европе, выдался отпуск, а вместе с ним — возможность слетать на родину, навестить семью, старых друзей, команду, тренеров, Фукуду. Колесики чемодана, снятого с ленты, мерно стучат по полу к выходу из аэропорта. На лицо надвинута панамка с широкими краями, нижнюю часть лица скрывает шарф, пряча известного, самого молодого нападающего от внимания папарацци и назойливых объективов. И только один-единственный взгляд, который настолько пристально буравит спину, что непроизвольно вздрагивают лопатки, сходятся вместе, а по позвонкам прокатывается приятная прохлада. Аой. Ты не только не изменил себе, но превзошел все ожидания. Всё из-за твоих карих глаз, из-за птичьего взгляда. Даже не нужно разворачиваться, чтобы понять, догадаться, почувствовать кожей: как в старые добрые времена, заминка от недостатка техники не так важна. Верно, Аой? Ты отлично определяешь, где тебе нужно находиться. На поле, в сложных связках атак Эспериона, в аэропорту в зоне встречающих. Благодаря быстрой реакции, вызванной острым взглядом «сверху», скрываешься от возможных футбольных фанатов, но прекрасно видишь нужную спину. Получается, у тебя в голове до сих пор всплывают образы поля-пространства аэропорта, и каждый из нас футболистов, движется так, как ты пожелаешь. Я угадал? Вместо ответа на невысказанный вопрос горячие пальцы Аоя опускаются на ручку чемодана рядом с ладонью Курибаяши. — Рад тебя видеть, — тихие, но отчётливые слова перекрывают шум аэропорта и толпы, — Давай чемодан. Ему ненужна помощь. Он сам прекрасно справляется и с тяжестью под рукой, и с толпой, и с пониманием пространства. Но что-то щелкает в груди, и ностальгия разливается по рёбрам мятным сиропом, вытаскивая из подсознания теплые ощущения. Получать пас от плеймейкера, доверять ему, включаться в игру, отдавать мяч обратно настолько приятно, что хочется играть с ним снова и снова. «Я тоже рад тебя видеть» вместо «Я тоже скучал». И отданный чемодан, как отданный пас, негласный посыл, который Аой тут же подхватит: веди. Веди, направляй, развлекай разговорами о погоде, о достижениях на футбольном поле, о том, как всей командой следили за новостями и за каждым матчем, сыгранным с моим участием. Подкупают. Вечно растрёпанные волосы Аоя, его умение подмечать каждую мелочь, немного сумбурная речь, попытки сдержать слишком ярко рвущуюся наружу радость. Все отходит на второй план, кажется, любую встречу можно отложить, перенести, только б ещё немного побыть в его обществе.

***

— Я совершеннолетний, — фраза выдергивает в реальность из задумчивого состояния, возвращает обратно в кофейню, к запаху кофе, к разговору, — Витаешь в облаках. Если тебе не интересен кофе, мне уже можно пить алкоголь. К примеру, завтра вечером. [И когда он успел стать таким открытым, настойчивым и откровенным? Или всегда был таким, просто мало кто замечал?] Курибаяши молчит. Глоток черного кофе, пауза в пару мгновений, возможность окончательно вернуться к беседе. Даётся это сложно, взгляд то и дело замирает на губах собеседника, на птичьих глазах, на скулах, которые, кажется, розовеют с каждой новой секундой. Странная близость накрывает волнами: первая смывает время, расстояние и часовые пояса, разделяющие их с Аоем; вторая волна приносит запах шампуня с его волос, случайное прикосновение коленкой к чужому бедру под столом с длинной скатертью, едва уловимую дрожь в пальцах плеймейкера. Третья волна плещет фантазией, картинками, едва уместными в данной ситуации: джут веревки на тонких запястьях, покрасневшая от смущения вся кожа лица до самых мочек ушей, влажные, искусанные до крови губы. [Аой. Ты же все видишь? Голод в глазах напротив: жадный, мягко-колючий, превращающий собеседника в «добычу» по личной прихоти и эгоистичному желанию. Тебе бы гонять мяч по траве и грезить о новых победах, но здесь и сейчас ты становишься лакомым куском, который можно клыками рвать, вкушать с откровенным восторгом. Тело. Эмоции. Душу.] Курибаяши забывает, о чем был разговор «до». Но ему и не нужны все это «до». Самое главное происходит сейчас. — Ты уверен? Мало ли чем обернется вечер со мной после выпивки, — предательский блеск в глазах невозможно спрятать при таком освещении, — Ты готов? К тому, что может произойти после? Взгляд Аоя впервые за встречу утыкается в скатерть, а пальцы рук мнут ее край, и застрявшее смущение не позволяет громко сказать: «Да». Оно звучит тихо, мажет по нижней губе, ныряет в чашку, смазывается глотком кофе. И это «да» безумно хочется вылизывать с губ, но вокруг люди, а день уже распланирован. Остаётся ждать завтрашний вечер, заливая предвкушением безумно долгие часы.