Письма из парижского пансиона

      Пусть и почти в самом сердце Парижа, в пансионе Хикса весело всё равно не было. Толпа мальчишек, шумные игры с товарищами по учёбе, прогулки, ежедневные занятия, всё — ради того, чтобы постичь науку… Спору нет — интересно, правильно. Но — всё же что-то не то.       И вот тогда, чтобы занять время, Серёжа — Серж — начал писать письма. Матвей послушал немного, улыбнулся, похвалил способности мемуариста младшего, и на том больше к теме писем не возвращался. Привычка эта, временами забавная, странная, временами очень удобная, осталась с ним на всю жизнь.

***

      18… Здравствуй. Вот я и взялся наконец за письма. Это хорошая идея, как оказалось. Наверное, принцип схож с тем, что работает на сочинениях. Если ты видишь свою мысль оформленной на бумаге, тебе легче сосредоточиться на ней. Так говорил наш словесник, и я склонен согласиться с ним, пожалуй. Мне хотелось бы ещё знать, кому я пишу, но пусть это останется загадкой. Так ведь даже интереснее, верно?..       Первые строки, выписанные ровными французскими буковками застыли на светлой бумаге сияющими капельками чернил. Мальчишка вздохнул, оглянулся осторожно на спящего брата, на лице которого танцевал свет от неверного огонька свечи. Матвей поморщился, перевернувшись на другой бок. Не проснулся вроде бы.       Серёжа выдохнул. Вернулся к письму. Закусил кончик пера в волнении.       О чём писать? Он не знал. Адресата у письма тоже не было. Можно, разумеется, было представить, что есть какая-то фигура, лица её не видно от полумрака, или наоборот, оттого, что свет из окна, у которого стоит фигура, слепит глаза.       Мальчик сморгнул дымку мечтания и опустил остро очиненное перо в чернильницу.       Обо мне волноваться не стоит. Более всего я желал бы узнать, как самочувствие ваше… — он зачеркнул «ваше» и написал «твоё», — самочувствие твоё. Нет ли новостей, быть может докучает дождливая погода или заболел щенок…       Фантазия понеслась, освобождённая от оков строгой учёбы. Чего, спрашивается, ради, нужно это — писать сухие, безжизненные сочинения, когда можно поделиться совершенно новыми, радостными мыслями!       Порою мне кажется, будто я знаю тебя хорошо. Будто бы ты всё время стоишь рядом.ю прямо за моим плечом. Или ты мой товарищ по играм, родной, как брат. А порой ты кажешься мне существом совершенно иным. Святым будто, небесным, ниспосланным мне, как утешитель, как наставник духовный… — вились по пергаменту буквы, — Я этому рад. Я очень хотел бы, чтобы можно было бы вот так, запросто, поговорить обо всём, что лежит на душе. О последних снах, о ласковой улыбке человека, который совершенно к этому не привык. Но глаза-то у него ласковые были, я ведь видел…       И вот так, слово за слово, обо всём, что терзало его, писал мальчишка, выговаривая и страх, и нежность, и обиду некоторую на ближних. И делился своими чаяниями с тем, кто письма этого никогда не прочтёт.       Сержу, впрочем, от этого становилось легче.

***

      Почерк был резок, отрывист, очень на обыкновенный, привычный, не похож. Матвей задуматься не успел. Брат подлетел к нему со скоростью молодого кавалерийского коня, вырвал листок из непослушных пальцах и, сверкая в заблестевших глазах злыми слезами, проговорил что-то обидное. И убежал. Матвей не винил его. Только себя винил за то, что так не хотел понять того, что делается на душе у Сержа, что не хотел поговорить, обнять тепло, выслушать. Только в этом нуждался младший, когда писал все эти длинные живые письма — без адресата, никому. Хотел разделить с кем-то то, что понял сам, но не находил себе такого собеседника. Вот и получилось, что никто этот, никогда этих писем не получащий, для брата стал опорой более сильной, чем родные. — Серж… — прошептал потерянно брат.       Поздно было. И только размытая капнувшей слезой дата, отпечатавшаяся на подкорке сознания клеймом, калёным железом в памяти выжженная, гласила: 18…

***

      18…       Здравствуй. Я долго не писал тебе, каюсь. Не думай, не оттого, что надоело, что времени не было, что не о чем писать было. Было, есть о чём написать. Я настолько ошеломлён был бунтом полка нашего, что, наверное, и товарищам не отвечал. Молчал, делал что-то, что говорили, но не сам. Будто игрушка эта, с механизмом внутри и ключиком. Пока завод не кончится игрушка идёт. А потом упадёт, останется лежать, если снова не заведут. Так вот, игрушка эта — не живое существо. Нет в нём разума, сознания, души чистой. А отчего же так бывает, кто скажет? Не об этом, впрочем. Мне пансион ночью снился. Верно, тогда ветром ставни открыло, письма разметались. Одно улетело, должно быть, я его так и не нашёл. Иногда мечтается, что ты наконец прочтёшь то, что я писал, быть может немного над ответом подумаешь. И тоже не отправишь его. Только если случайно — на змея бумажного пустить лист и забыть, а игрушка оборвёт нитку да улетит в небо. Может, как знать, прямо в руки ко мне и упадёт. Сначала пансион. Там темно было, только в самом конце коридора — лестница, дверь, за ней свет. Другой день совершенно. Я его наизусть помню, от самой первой минутки до заката. Смотр это четырнадцатого года. Тот, где… Про шампанское история, если помнишь, именно тогда случилась. Но сейчас всё не так было. Там и Полька был, и Миша Рюмин… Павел Иванович, кажется, улыбался. Самое главное — император Александр с братом там совсем другие были. Улыбались, выпили с нами за победу… Я сон этот помню обрывочно. И проснулся так, будто с высоты упал. Ты прости, сегодня письмо покороче, надо в дорогу дособираться уже. Я тебе из новой квартиры напишу. До свидания. Серж М-А.

***

      В ночь перед казнью, будто предчувствуя что-то, Муравьёв-Апостол подозвал караульного. Тот, без опаски, но с некоторой робостью, тихо спросил, чтобы не тревожить тишину казематов равелина: — Просьба какая, али неудобство?       Сергей едва уловимо кивнул. — Да. Спроси-ка, пожалуйста, у коменданта для меня хоть немного бумаги. Перо, да чернил бы ещё, но не дадут, наверное. Уголька ещё к бумаге. Немного, так, на письмо одно. — А-а-а… — протянул солдат, — Отправить не дадут, но бумаги спрошу, вашблагородье, — он почувствовал странную, необъяснимую доброту к этому усталому тихому голосу. Будто потерялся его обладатель, забыл обо всём на свете. Как после службы воскресной, когда так славно поёт хор и люди читают молитвы, и солнце сквозь дым ладана освещает путь прямиком в небеса.       Четверть часа спустя принесли всё. Свечу, перво-наперво. И бумаги вдосталь, и даже пузатую чернильницу с потрёпанным несколько жизнью, но хорошим пером. Солдат Сергею улыбнулся по-доброму, по-отечески. И дверь за собою тихо прикрыл до утра.       Утром ясно уже было, что ночью Муравьёв глаз не сомкнул. Свеча прогорела до конца, стопка бумаги была исписана мелким, красивым почерком. Их просмотрели уже потом. После второго повешения, последнего.       Сергей писал… Никому, казалось бы, но адресата он, вне всяких сомнений, знал. Таким теплом была пропитана каждая строка, такой нежностью дышали мысли, заключённые в чернильные штрихи. Были записки братьям, матери, друзьям. Где-то были набросаны лёгкие рифмы, напитанные неугасимым небесным светом и бесконечной тоской одновременно. Нашлось письмо даже, адресованное молодому императору.